Ассистент

Исторический Черкесск: Энциклопедия: ДНЕВНИК «АНТИЛОПЫ» ноябрь 1942



2-е ноября

Фрицы давно опутали город проводами. Они тянутся из центра к окраинам по деревьям, заборам, плетням. Висят на загатах, в воздухе.

Чаще полевой телефонный кабель. Он у них грубый и скользкий, в пластмассовой изоляции ярко-красного цвета.

Отлично виден днем и поблескивает при луне ночью. Рядом, прямо по земле, идет другой, резиновый, толщиной с палец. Видно, многожильный.

Давно искоса смотрим на эту проволочную паутину и думаем, как лучше подпортить фрицевскую связь.

Вчера после сводки задержались с Николаем и продолжили об этом разговор.

Раньше как-то кусали уже телефонную линию, но эффект мизерный. Солдаты быстро находят обрыв и еще быстрее его устраняют.

Вит предложил вырубить сразу метров сто и утянуть провод. Это уже интереснее. Такой кусок заменить труднее и у линейщиков подозрений меньше — может, кто утащил себе на хозяйство.

Николай план не одобрил, пахнет детством. Серьезных оперативных разговоров не сорвем, а фрицев сразу поднимем на ноги, обозлим. Усилят наряды, добавят патрулей по городу. Тогда и носа на улицу не покажешь, перекроют даже наши глухие переулки.

И сюда, на «Антилопу», попасть будет невозможно.

— Чего-нибудь другого, на предмет почесать немцам пятки нет у вас в запасе?

Меня давно уже мутил толстый резиновый провод, и кое-какие мысли уже были: «А что, братцы, давайте устроим врагам контакт там, где он совсем не нужен! Если тонкой стальной спицей проткнуть многожильный кабель, он замкнет все нутро! А дальше просто — откусываем концы, кидаем его снова в пыль и оставляем все в первозданном виде. И пусть себе фрицевские линейщики бегают хоть до утра, отыскивая короткое замыкание.

Идея пришлась по вкусу. Вит тут же внес поправку — использовать вместо спицы швейные иголки. Они, правда, сейчас большой дефицит, но для пробы по одной у наших мамочек позаимствовать можно.

Это совсем упрощает операцию: иголка легко входит в кабель, еще легче обламывается, а резина скроет нарушенную изоляцию.

Вылазку успешно провели вчера ночью у «Червонной лавочки». Коля и Фэд в боевом охранении. Мы с Витом в пяти метрах друг от друга с удовольствием вгоняли иглы в резину провода.

Утром застали с Федей самое интересное — фрицы еще катали тяжелые железные 200-метровые бухты, прозванивали и меняли кабель. Было приятно, что закон о «контактах» нашего Михаила Ивановича полностью подтвержден опытно на проводах наших врагов.

4-е ноября, воскресенье

Большой праздник задумали немцы. Только непонятно, зачем трибуна у нас на Покровке? Друзья шутят: «К 25-й годовщине Октября». Тогда почему не в центре?
Но молотки наперебой стучали с раннего утра, и к обеду высокая площадка с загородкой и лестницей к ней уже стояла против окон домика Григоровых. Плотники сдали трибуну подъехавшему малому начальству, а оно передало под надзор полицейскому.

Вскоре прояснилось и необходимость широко простора — вдоль дороги, что тянулась через площадь, начали расставлять вешки с лозой. Значит, готовится конный праздник со скачками.

Наши догадки скоро подтвердились приездом сюда повозок и верховых. Все больше подходило и городских зевак, охочих до зрелищ.
Народу прибавлялось. Смешавшись с толпой, направились туда и мы.

Часам к двум дня у трибуны остановилось несколько легковых машин. Военное начальство в генеральском и других чинах взошло по порожкам трибуны. За ними двинулись и гражданские прихвостни.

Начался митинг.

Среднего роста седой генерал произнес краткую, зажигательную речь. Переводчики громко повторяли ее на русском и национальном наречиях. Из выступления было ясно, что к Кавказу и его жителям фюрер питает самые добрые чувства и особую любовь, потому дарует кавказцам полную свободу. Но и они должны верой и правдой служить Великой Германии… Этот праздник и посвящается былой кавказской удали.

Не остались в долгу и наши земляки. Кучка предателей подвела к трибуне красавца-скакуна в полном походном снаряжении — под седлом, с черкесской буркой и шашкой. Все отделано по-кавказски и блестит серебром.

Пришлось генералу, по обычаю гор, трижды обняться с первым аксакалом, что поднялся на трибуну. А следом по лестнице уже тянулось не меньше десятка таких же седобородых стариков, но дорогу паломникам преградили эсэсовцы.

Пришел черед принимать коня. Генерал со свитой спустился на землю. Смело подошел к лошади, погладил по шее, что-то сказал на родном немецком, но в седло попал только со второй попытки, когда помогли верные слуги.

Резво проехал до базара, пуская коня шагом, рысью и галопом. Чувствовалась давняя и крепкая кавалерийская хватка старого кайзеровского служаки. Спрыгнул веселым, помолодевшим.

Начался конный праздник. На нем было все, чем богаты казачьи и горские скачки — джигитовка и рубка, цирковые номера с прыжками и стойками, с шапками и платочками и даже лихой прием «К пешему бою, с посадкой в седло…» Он особенно понравился и вызвал аплодисменты на трибуне. Только на лицах зрителей не было сегодня улыбок.

7-е ноября

Сегодня наш праздник!

Встречать его начали еще вчера. Собрались на «Антилопе» рано, как только стемнело. С нетерпением ждали у собранного Би-Ши новостей из столицы.
В семь вечера, после перезвона позывных, хорошо знакомый голос Левитана: «Говорит Москва!…Работают все радиостанции Советского Союза. Слушайте трансляцию торжественного заседания Верховного Совета!»

Подоспел Николай. Нас стало пятеро. Подключили еще пару телефонов. Двое слушают, прижавший к одной коробочке наушника ушами.

Хрипловато, с явным грузинским акцентом, Сталин говорит о стабилизации на фронтах, о работе тыла и трудностях, о перестройке народного хозяйства на военный лад. О том: что сегодня все работают на войну… «Все для фронта, все для Победы!» — заканчивает он, но о самих победах пока ни слова.

— Их еще нет, — говорит Коля. — Потому и хвастаться рано. Но праздник отметить чем-то надо и нам. Хорошо бы где-нибудь флажок поднять!

Да, флаг нужен. Широкого полотнища, к сожалению, у нас нет, только треугольник на пионерском горне. Для этого случая подойдет и вымпел!

Начали прикидывать, где лучше его устроить. Все большие дома и школы заняты Вермахтом и охраняются.

— А помните ряд высоких тополей на пустыре против Червонной лавочки? Вот куда надо! — предложил Андрей. — И взбираться не обязательно, запросто закину вместе с камушком хоть на самую верхушку.

Как мы забыли, что Рей — лучший из нас рыбак и бросает шнурки точно в намеченное место. Что ж, ему и вымпел в руки!

Оторвали край от старого бредня и связали его с красным треугольником, чтобы с ходу уцепился за дерево. Оставалось только кинуть, пока не наступил комендантский час.

На подъем флага отправились все. Первыми перешли площадь мы с Виталием, после — Фэд с Андреем, замыкал растянувшуюся колонну Николай.

Через десяток минут все пятеро собрались на пустыре за развалинами старого дома. Осмотрелись. Кругом — ни души. Только похлопывают под легким ветром голые ветки тополей.

Андрюша примерился и бросил пробный камень. Он прошуршал сквозь дерево и шлепнулся на землю?

Следующим рейсом, верхом на камне, полетел наш вымпел. Сетка цепко ухватилась за вершину тополя. Над городом, на белесом фоне Млечного Пути, реял хоть и маленький, но родной флаг!

Свое обещание Андрей выполнил на самом высоком уровне. Нам оставалось крепко пожать другу руку.

Обратно торопились. Кружить задворками не стали, а через площадь вышли прямо к дому Николая. Тут и расстались в добром праздничном настроении.
Рано утром с Фэдом уже на «Антилопе». До тополей метров четыреста. В бинокль сквозь щель в дранке отлично видно, как треплется на ветру наш красный треугольник.

Очень хотелось, чтобы его видел весь город, но на улицах пустынно, они без прохожих. Одинокая старушка прошла из одного двора в соседний, что-то держа в белом узелке, может, гостинцы внучатам, да проехала одинокая бричка из Джегуты? Около магазина Цветкова, перескочив с шоссе на мостовую, она загромыхала по булыжникам улицы Ленина.

Фэд пошутил: «Барабан на парад уже поехал!» Чуть позже из-за угла нашего дома показались два полицейских, наверное, возвращались откуда-то с поста. Сокращая путь, они косиной через базар перешли площадь.

Эти мимо не пройдут! Скоро наши мысли подтвердились. На той стороне полицаи начали проявлять некоторое беспокойство — оглядываться по сторонам, руками показывать друг другу на верхушку тополя, где краснел кусочек Советской власти.

Подошли и остановились, видно раздумывая, как поступить. Один сразу же снял винтовку с плеча и начал целиться. Другой отвел ствол рукой. После короткого разговора оставил стрелка на посту, а сам быстро отправился в город.

Прошло еще полчаса. Наконец, подъехал мотоцикл с коляской и крытая грузовая машина. На землю спрыгнуло несколько немцев и полицейских. Появилась лестница. По ней два полицая быстро двинулись вверх.

Подъем резко замедлился на тонких ветках, но, под окрики немцев, покорение вершины тополя продолжалось. С той же лестницы подали длинный шест. Еще несколько перелазов между ветками, и его конец уцепился за наш флаг.

— Гады! — в сердцах сказал Федя. — Могли бы с часик подождать!

8-е ноября

С утра в нашей квартире полицейский из местных. Мелькнула мысль: может, это продолжение вчерашнего? Но все оказалось проще.

Полицай был краток: «Вашему сыну сегодня же надо пройти регистрацию на бирже труда. Завтра проверю исполнение!»

Этого визита ждали давно, но стало как-то не по себе. Почувствовал, что пришла пора по-настоящему прощаться с детством.

Направился на биржу. Она, как и обещал герр коммандант, в большом зале новой почты. Стал в длинную очередь.

Пока продвигался к окошку, успел прочитать объявления, приказы, плакаты.

Еще висит на стене: «Всем евреям немедленно зарегистрироваться…» Наверное, этих несчастных уже не осталось в Черкесске.

В середине октября еще встречалась нам старуха с седыми распущенными волосами и двумя ребятишками по обе руки.

Дальше плакат с приглашением в Германию. Во всю ширину рисунок — молодежь работает где-то на фашистском заводе. Внизу надпись: «Рай для русских на немецкой земле».

«Открыта шашлычная на городском рынке — «Сивоконь и сыновья». К услугам господ посетителей — кавказская кухня и лучшие вина, бильярд, мягкий фаэтон! Просим к нам гости!»

Сволочь! Это же почти Фэдов сосед. Живет через дом на Технической. То-то у него и лошади, и легкий экипаж, и двое сыновей-дезертиров появилось недавно.
Смотрю дальше: «За хранение военного имущества и оружия — расстрел!», «За появление на улице после 9-ти вечера — расстрел!» Ну, это уже встречалось на заборах. А вот новое: «За неявку на регистрацию — расстрел!»

Тут же ходят слухи — после регистрации ребят отправляют либо на тяжелые работы в шахты, либо в Германию, либо в охранную команду, что-то вроде полиции. В общем, одно другого лучше!

На другой стене зала крупно, от руки, на большом листе ватмана: «Объявляется набор в школу немецкого языка. Учащиеся освобождаются от всех видов работ и имеют право свободного перемещения по городу. Начало занятий 10 ноября. Адрес: Союзный переулок. Бывшая областная библиотека».

Это: пожалуй, подходит больше!

Подошла, наконец, моя очередь. После недолгих объяснений получил квиток о регистрации.

— Можно идти. Вас пригласят, если не устроитесь на работу сами, — вежливо напутствовало в окошке плоское, сжатое очками и морщинами лицо старого чиновника.
Дома меня заждались. Рассказал о возможных вариантах.

— Пожалуй, меньшим злом из всех будет школа, — сказал отец

— На месяц-два ее не открывают, а там, гляди, вернутся наши»

***

Большой одноэтажный дом, который занимала библиотека, был угловым. Начинался с крыльца в Союзном переулке и тянулся по улице Свободы.
Дверь открыта. Прошел коридором. Вдоль длинного окна свалены кипы книг и журналов. Три девчонки, начальные школьницы, пересматривают их и откладывают каждая себе в стопку. Дети, видно, из соседних домов.

Крайняя, в пестром платье и с подрезанными косичками, взяла подшивку «Радио-фронт» за 1940 год и начала листать. Содержание ей явно не нравилось. Журналы снова пошли в общую кучу.

Я не выдержал и молча поднял кинутую ценность.

— Можете взять себе! — по взрослому сказала девочка и принялась за толстую книгу «Жизнь животных» Брема.

Такую бы книжку можно и прихватить, подумал я. Но девчушка с интересом рассматривала слонов и носорогов и, видимо, мыслила одинаково со мной.
С журналами под мышкой я постучался в первую дверь.

Посреди комнаты встретил меня старичок-с-ноготок. Туловище вроде обычное, а ноги совсем короткие. Длинный пиджак прикрывал галифе и почти касался фигурных вырезов на голенищах его старомодных сапог. Везет мне на «бывшие» лица, мелькнула мысль. Я поздоровался.

Лысая голова в пенсне и в седых усах-кисточках спросила по-немецки: «Зачем пришли?»

— Хочу поступить в школу немецкого языка, — дал я ответ на этом же языке.

Последовал вопрос об образовании. Я отвечал на немецком, сообщив об оконченном восьмилетнем.

— Зер гут! — заключило чудо из прошлого, оценив мои ответы высшим балом. — Вы зачислены. Занятия начнутся послезавтра в 9 утра. Документ о зачислении будет выдан позже.

Я попросил сделать отметку на бланке, что получил сегодня на бирже, чтобы показать полицейскому.

Андрей Андреевич — так он назвал себя — отличной вязью старой школы сделал надпись о зачислении и витиевато, опираясь на вензель «А»: расписался. Роспись мне понравилась.

— Печати, извините, у меня пока нет. Журналы здесь подобрали? Что это еще за фронт?
— Да это мирный, радиолюбительский! — ответил я, проникаясь все большим уважением к голому черепу, и попрощался.

10-е ноября

Сегодня вместо пирога мать испекла праздничные лепешки. За утренним чаем отец сказал: «Теперь ты уже взрослый, но не забывай, что исполнилось тебе сегодня только семнадцать. Возраст самый опасный. В делах и поступках будь осторожным, особенно сейчас.

Я очень тревожусь за всех вас на «Антилопе». Жалею, что не могу там побывать».

Пришлось снова убеждать отца, что храним там имущество вовсе не военное, а приемник давно уже разбираем на части и даже кое-какие из них уносим. Так что опасности нет. Кажется, убедил и в этот раз.

К школе подошел, когда на крыльце уже курили махорку человек шесть ребят. Все из других школ. Двоих я знал. Поздоровались. Но разговор как-то не клеился. Видимо, сама встреча здесь была малоприятна.

Ровно в девять вышел наш знакомый и пригласил всех в класс. Набралось человек пятнадцать. Началась беседа.

Объяснил, что он здесь в едином лице и учитель, и завуч, и директор. Школа создана по инициативе городских властей.

Я отметил: «Хорошо. Гестапо пока не пахнет!»

Занятия по три часа в день, кроме воскресенья. На днях будут готовы наши документы.

Раздал всем по учебнику немецкого языка за 8-й класс. Назвал страницы, которые необходимо изъять. Оказалось те, где портреты вождей, статьи и рассказы о них. В общем, все, что касалось советской жизни.

С листами справились по-разному — кто с шумом и комментариями, кто тише и поаккуратней.

Приступили, наконец, к учебному процессу.

Осколок старого мира сразу заверил нас, что уже через полгода языком будем владеть лучше, чем сами немцы, если примем его метод. Перенял у своего учителя немецкого языка, когда учился в Ставропольской мужской гимназии, в конце прошлого века.

Стихи! Он тут же прочитал нам четыре строчки, записал их на доске, заставил переписать и выучить:

Leben Sie Wohl, Живите в благополучии,
Essen Sie Kohl, Кушайте капусту,
Trinken Sie Bier, Пейте пиво,
Lieben sie mir! Любите меня!

С этого бюргерского кредо и начались наши занятия у древнего гимназиста «Дрына Дрыныча», как окрестили его ученики после первого урока.


***

Вечером встретились на «Антилопе». Моих друзей полицаи пока не трогают. Рассказал о первом дне в школе, о порядках и главном методе обучения. Посмеялись от души, но поступление мое одобрили. Правильно сделал. Бурю можно переждать и под крышей любителя немецких стихов.

Пусть хоть один из нас будет иметь право не работать на фашистов и свободно перемещаться.

17-е ноября

Заканчиваются наши встречи с Вилли. Сегодняшний визит был прощальным.

Главная новость — окончена их учеба. Многим его сверстникам присвоены звания младших командиров. В их число Вилли не попал — он так и остался рядовым.
Спросил, чему научили его за это время?

— Стрелять по мишеням в русских касках, колоть штыком чучела да кидать гранаты. Но я дал себе слово, что живых людей убивать не буду!
Побольше бы таких немцев, как наш друг! Но пока встретился только один.

— Если не смогу забежать еще, считайте, что воюю.

Их батальон теперь маршевый и ждет отправки на фронт. Куда, еще не известно. Очень не хочется в горы, хотя там бои затихли из-за больших снегопадов и лавин, но еще страшне Сталинград.

Немцы в нем окончательно завязли. Войска третий месяц не могут взять город. Русские отчаянно дерутся за каждую улицу, за каждый дом и этаж, которые по несколько раз в сутки переходят из рук в руки.

Поинтересовался, откуда такие подробности?

— Зольдат-телефон! — улыбаясь, ответил Вилли.

На прощанье кинули карты. Нам с Федей дважды подряд не повезло. Но зато на третий в дураках да еще с погонами остались Вилл с «Ньюсой», как он называл Фэдову сестренку.

Очень жалел, что нет сегодня Вита, а то бы они нам показали!

За единственным окном маленькой комнатушки быстро опускались ноябрьские сумерки. Может, и успеет наш четвертый подбежать на проводы.

А Виталий словно чувствовал, что его ждут. Несколько минут спустя он легонько постучал в окошко.

Прощание сразу стало настоящим, полновесным. Вилли пожелали легких ранений и возвращения на Родину.

Он нам — скорейшего освобождения и победы над гитлеровцами.

Зашли проститься к нам. Отец пожелал вернуться Вилли домой живым и крепко пожал руку, а матушка обняла, сунула в широкий карман мундира сумочку сушеных абрикос на дорогу и утерла платочком слезу.

За воротами Вилл вложил в ладонь Фэда бумажный пакетик: «Это с десяток кремушков к моей зажигалке».
А как поживает наша? — спросил Федя.

О, крэмэ — крисале, зер гут! Руссишь фойер — популяр! Прощайте, мои добрые русские друзья»

Мы крепко обнялись.

21-е ноября

Больше Вилли у нас не появлялся. Соседи видели, как на следующий день рано утром его батальон пешим строем двинулся на ж. д. станцию. Это уже не в горы. Оттуда открыт путь и под Грозный, и к морю, и в приволжские степи.

Вполне может быть, что нашего друга вместе с командиром взвода, привередливым Шульте и добрым поваром Францем ждет Сталинградская битва.
А ему так не хотелось туда!

Но казармы пустовали всего два дня. Вчера новая партия таких же, как Вилли, юнцов вселилась в ремесло. А сегодня с утра они уже начали осваивать бесстыдную беседку с видом на улицу и учебный плац, где занимались тем же самым, что и их предшественники.

Сдержал свое слово и «2Д» (так для краткости зовут теперь старого гимназиста) — сегодня выдал каждому по именной справке. Это, конечно, не абсолютный «аусвайс», как обещалось, но все-таки документ с печатью городской управы и черным немецким орлом, подтверждающий нашу учебу в школе.

А учение больше напоминает игру, иногда занятия длятся не более часа. И способ все тот же — стихи! Знает он их бесконечное множество и все на одной ноте — еда, питье, любовь.

Сам подчеркивает: «Зато без политики!»

Черт с ним, выдержим!

И еще одну его черту открыли: он страшно боится бомбежек. Все время подходит к окнам, прислушивается, даже слабый гул повергает его в ужас.
Ребята быстро уловили это. Время от времени сидящие на дальних партах начинают подражать нашим бомбовозам: «ГУ-УУ, ГУ-УУ, ... ГУ-УУ!»

Дрын Дрыныч тут же замолкает. Поднимает голову, перекашивает лицо, косит глазами, прислушивается, но звуки утихают, и тогда стихи снова продолжаются.
Что он будет делать при настоящих налетах?

24-е ноября

Вчера вечером на «Антилопе» узнали великую новость!

В 22 часа — позывные Москвы. Давно такого не было. Ждем важное правительственное сообщение.

— В последний час!.. — звучит поющий голос Левитана. В нем сразу почувствовали радостные нотки: «Успешное наступление наших войск в районе Сталинграда!
На днях наши войска под Сталинградом перешли в наступление. Оно началось в двух направлениях. С северо-запада и с юга от Сталинграда! На 60-70 километров продвинулись наши войска. За три дня боев...

Дальше перечисляются взятые города, населенные пункты, трофеи, пленные...»

— Наконец-то! — вырвалось у Коли. — Погнали фрицевскую погань! Надо поделиться радостью с нашими горожанами, братцы-славяне, а то обидеться могут. Бумага и карандаши, знаю, у вас есть. Нацарапаем с десяток листков с сообщением Совинформбюро.

Я отыскал ученическую тетрадь и пару карандашей. Как раз на двоих, ведь сесть можно только у стола-ящика, под лампешкой. Чуть дальше от нее писать все равно нельзя — на чердаке кромешная тьма.

Пишем с Витом на половинках листа, печатными буквами. Это страшно замедляет работу. Зато коротко, плакатным языком:

«Первая крупная победа наших войск под Сталинградом! За три дня боев войска продвинулись почти на сто километров! (Маленькую прибавку земляки простят, решили мы). Освободили много населенных пунктов! Разгромлено много дивизий, взято много трофеев и пленных!..
Из сводки Совинформбюро. 23.11.42 г.»

Чем лепить будем? — спрашивает из темноты Николай.

В самом деле, о клее мы не подумали.

— Я еще летом знал, что кнопки когда-то пригодятся. Вот и прихватил вместе с горном в пионерской комнате, — объявил Виталий.

Он поднялся, тихо пошарил руками под дранью и положил на ящик картонный коробок с кнопками.

Ай да друг, и главное — вовремя!

Где лепить? Конечно, в центре! Там и народу гуще и заборов осталось больше, еще не все сгорели в печках.

Через полчаса мы уже выбирались из боковой Больничной на улицу Ленина. Нам с Витом досталась ее западная сторона.

Все шло отлично. Кнопки впивались в дерево, прочно прижимая листки. Последний прикололи на низеньком амбарчике слесарной мастерской «Степы-примуса». Так кто-то метко окрестил крепкого, вечно курящего, краснолицего мастера с кривым костылем. У его заведения всегда людно. Раньше чинил примуса, сейчас они не в ходу — нет керосина, зато появились зажигалки.

Степа сразу же наладил их производство из стреляных гильз разных калибров, как наших, так и немецких. От винтовочной — индивидуальной до семейно-кухонной, из снаряда 76-миллиметровой пушки.

Тут нас и застали шаги патруля. Он двигался со стороны Покровки, прямо по камням мостовой, не желая, видимо, петлять вдоль заборов.
До переулка далеко, лучше свернем во двор музея-зверинца в Союзном переулке. Между пустыми клетками быстро отыскали себе укромное место. Здесь и пересидим.

Вскоре мимо протопали фрицы. Они громко спорили меж собой о судьбе Сталинграда. Один голос доказывал, что вот-вот снова там погонят русских, два других говорили о скорой катастрофе и напомнили третьему прошлогодний поход на Москву.

Наряд прошагал к площади. Значит, немцы благополучно миновали Николая с Фэдом.

Время выбираться и нам.

Короткий квартал прошли, прижимаясь к стенам домов. За углом: на месте встречи, нас уже ждали поджидали товарищи.

Они сработали проворней, с немцами не встречались и давно ждут нас здесь, в подворотне.

Значит, все обошлось. Пришла пора прощаться с центром.

Возвращались по крайним улицам и затерянным переулкам, куда не заходят ночью ни полицаи, ни немцы.

У больницы спустились на Набережную и довели Виталия до самой калитки, а через десяток минут, поднявшись на гору, расходились по домам и мы.
Я тихонько постучал в ставню.

Дверь молча открыла заплаканная мать.

В комнате скупо светила коптилка. Марчихины часы на стене пробили полночь. Отец мрачно сказал: «Слышишь, когда пришел? Хоть бы пожалел мать. Подавят вас немцы когда-то как слепых котят».

Не успеют, папа! Сегодня фашистов уже окружают под Сталинградом. Я пересказал дома последнюю сводку. На угрюмом отцовском лице появилась довольная улыбка: «Дай-то Бог!»

Про себя подумал: «Скорее бы загромыхало и в наших краях».