Ассистент

Исторический Черкесск: Энциклопедия: ДНЕВНИК «АНТИЛОПЫ» январь 1943



6-е января

Наконец-то погнали фашистов с Кавказа!

Уже двинулись на запад обозы и тяжелая техника. Бегут тыловики и полицаи. Среди отступающих много гражданских дрожек и бричек с семьями и домашним скарбом.

Зашевелился и Фэдов сосед Сивоконь — хозяин ресторана. Вчера утром вместе с сыновьями на двух пароконных телегах и в своем мягком фаэтоне рванул за Кубань.

Через час во двор к Семеновым влетела военная повозка. Трое фрицев кинулись к копешке сена, что осталась для Ланки, и начал его кидать в кузов.

Федин отец пытался упросить солдат оставить хоть немного. Бешеный фельдфебель заорал на него, расстегнул кобуру и полез за парабеллумом.

Яков Федорович еле успел шмыгнуть за угол коровьего сарайчика. Под пулю попал небольшой черный Жучок, что лаял на цепи у своей будки.

Хорошо, что живым остался сам хозяин. Жучка со всеми собачьими почестями мы похоронили на огороде.

В немецкой школе я больше не появлялся. Как-то встретил знакомого мальчишку, говорит, что туда уже никто не ходит. Исчез и сам учитель.

Вечером собрались в палатке. Виталий сочно рассказывал, как драпают фрицы, как его чуть не убил из винтовки румын за то, что не хотел отдавать ему свои перчатки. Как с шумом и руганью забивают до отказа мосты через малую и большую Кубань. Нам снова, в какой раз, приходится жалеть, что большой мост не взлетел на воздух. Николай до сих пор зол на нас и после Нового года здесь еще не появлялся.

Мы с Фэдом тоже наблюдали, как из всех улиц вливалось в Техническую и двигалось под гору к Кубани месиво из машин, повозок, лошадей, ослов и мулов. Все это грохотало днем и ночью мимо наших окон. Бежите, сволочи? Ну-ну!

Поздно вечером слушали сводку: Сегодня, в течение 6-го января, наши войска в районе среднего Дона и юго-западнее Сталинграда, на Центральном фронте и на Северном Кавказе вели наступательные бои. Наши войска овладели городами и железнодорожной станцией — Нальчик, Прохладный!..»
Да это же, братцы, уже совсем рядом!

Тут во дворе что-то загрохотало. Кажется, въехала повозка. Выключили радио, погасили свет.

Громкий стук в доски веранды. Наверное, били прикладами. Вышла матушка: «Что хочет пан солдат?»

— Сино, солема надо!
— Да нет у нас сена, пан.

В это время услышала голос хозяйки и подала из сарая свой наша коза: «Ме-ке-ке!»

Фрицы кинулись туда, начали сбивать замок.

Мать подошла и сама открыла дверь. Немцы влетели в сарай, светят фонарем.

О, дас ист ейне Циеге! Вир гатте глюк! (О, тут коза! Нам повезло!)

Внизу началась возня. Слышно, как бьется и блеет коза. Ее, наверное, опутывают собственной веревкой.
Сена там немного, только то, что положили на ночь для корма.

Один солдат карманным фонариком светит вверх, на доски потолка. Стучит о них прикладом и кричит матери: «Тут сино, тут сино!» Глухой стук говорит о том, что там что-то лежит, через щели кое-где свисали пучки сена.

Ответ матери заглушил громкий окрик со двора: «Верляссе алесс, вир аусфарен!» (Бросайте все, мы выезжаем!)
Было слышно, как последний выгребает сено из кормушки и догоняет тех, которые потянули козу.

Вскоре загромыхали колеса уже со двора.
Мать вошла в козий закуток, всхлипывая, и тихо позвала: «Рафик, вы здесь? Сейчас же спускайтесь вниз!»

Через минуту втроем, разбросав по углам детали приемника, спустились в сарай.

Сквозь слезы она просит нас оставить «Антилопу» на это страшное время, когда немцы способны на все, больше не собираться и не слушать радио. Слезной просьбе матери пришлось уступить. Все эти дни смирно сидели по домам, не зная, когда встретимся снова.

12-е января

Длинной и тяжкой была эта неделя. Но наши родители довольны — сыновья дома.

Правда, мы с Фэдом забегали друг к другу иногда, перебираясь под ветром через перелаз. Все собирались заглянуть на «Антилопу» и хоть немного навести порядок.
Я сказа отцу, что нам обязательно надо побывать на чердаке, ведь там все осталось на виду — палатка с керосинкой, батареи к радиоприемнику.

Он не стал возражать, но попросил: «Хлопчики, перед тем как все ломать, послушайте радио в последний раз, где там наши?»

Поднялись вдвоем. На «Антилопе» сквозь щели выл и свистел холодный ветер со снегом. Еле-еле светила трехвольтовка. Конечно, подсел и сдал на морозе аккумулятор. Подключили оставшуюся в запасе банку. Света чуть-чуть прибавилось.

С трудом и очень тихо заговорил приемник, но успели принять радостную новость: оказывается, наши части уже освободили Пятигорск, Кисловодск, Есентуки! Вот-вот свободен будет и наш Черкесск!..

Еще несколько слов в телефонах, и приемник умолк, батареи выдохлись. Несмотря на это и на собачий холод в палатке, настроение у нас бодрое и радостное. Хотя ясно, что задерживаться здесь нет смысла.

На исходе все виды энергии — в керосинке догорают последние капли бензина, на глазах кончается запас электричества. Лампешка светит все хуже. Ее пора выключать.

Зажгли плошку Вилли. Вспомнился наш добрый немецкий друг.

Где он сейчас? Может, в снежных степях под Сталинградом голодает и мерзнет со своим батальоном? И даже хорошо знакомый повар Франц вряд ли ему сейчас поможет.

И нам здесь делать больше нечего. Как ни жаль, а придется все рушить.

Разобрали на части приемник, чтоб унести и спрятать. Спустили в сарай ненужную пустую керосинку. На полу и в закоулках подобрали все бумажки до листочка и вместе с замерзшими остатками немецких батарей бросили в глубокую яму уборной.

Автомобильный аккумулятор утянули к школьным приборам, он еще пригодится. Загасили плошку и уже в темноте убрали опорные колья палатки. Брезент ухнул, осел и покрылся сверху сеном. Прощай, наша радиорубка.

13-е января

Передаю рассказ Вита. После 10 января он с мамой, братом и сестрой находился в подвале соседнего дома Зеленских. Их дедушка, которому было за 60, находился в доме. Кроме его семьи в подвале прятались ближайшие соседи: Сиваков, Григоревы, Чертиновы и другие.

С улицы Набережной, на которую выходила отдушина подвала, день и ночь слышались звуки отступающих войск. Ночью 13 января послышался грохот, затем выстрелы с противоположного берега Кубани. По тому как содрогнулся стоящий над подвалом дом стало ясно, что мост взорвали и там идет бой.

Утром 13-го на улице наступило затишье. Мама Вита пошла в дом проведать деда и долго не возвращалась. Не дождавшись, он пошел узнать, почему ее нет. Только открыл входную дверь в комнату, как вдруг клацнул затвор винтовки и вместе с этим крик матери: «То мой сын!» Мама отошла в сторону, винтовка опустилась, и Вит увидел сидящего на столе до пояса раздетого солдата, раненого в грудь. Мама помогала накладывать повязку. Второй солдат был в другой комнате, и дед помогал ему бинтовать плечо. Это были румыны. Оказывается после взрыва моста отступающие продолжали идти. Немцы с противоположного берега били по ним из пулеметов. Под эти очереди попали румыны и все те, кто пытался ночью перебраться на противоположный берег.

Оставаться в компании раненых было опасно, и мама Вита просила его вернуться в подвал.

Но не тут-то было.

Только Вит вышел из дома и завернул за угол в сторону подвала, как ему в грудь уперся ствол автомата и ему крикнули: «Руки вверх!» Перед ним стоял в телогрейке и плащ-палатке наш красноармеец.

Первый его вопрос: «Немцы в доме есть?»

- Да, есть. Два раненых румына.

Веди, показывай.

Впереди Вит, за ним красноармеец вошли в дом. Румыны не сопротивлялись. Красноармеец снял с одного сапоги и отдал взамен драные ботинки, куски шинели и телефонный провод, которым эта «обувка» крепилась у него на ногах.

Красноармеец был из числа передового отряда, которому предстояло захватить мост. Мост был взорван до их прихода. Улица Набережная вдоль Кубани была освобождена Красной Армией 13-го января 1943 года. Стрельба в центре города, на восточной и южной окраинах продолжалась.

16-е января

Больше недели бушует пурга. За окнами не просто сильный ветер со снегом, а настоящий шторм. Такой погоды в городе не помнят даже старожилы. Буран срывает крыши и валит оставшиеся заборы, наметая сугробы снега.

Подгоняемые ветром, отступают немцы.

Еще тянутся тяжелые орудия, бронетранспортеры, грузовые и легковые машины всех марок. По обочинам пробиваются крепкие повозки-фуры, покрытые брезентом. Впереди сидит замотанный в тряпье, в огромных соломенных валенках, промерзший до костей ездовой.

Второй день гремят взрывы со стороны Джегуты — рвут хорошо знакомым нам толом железную дорогу.

Рассказывал сосед, что от Черкесска на Невинку немцы пустили паровоз с большими крючьями сзади. Они ломают и выворачивают за собой шпалы, корежат рельсы.
Через каждые полчаса, сменяя друг друга, в квартиру забегают группы солдат. Они тоже окоченевшие. Суют руки прямо в печку, в огонь. Греются. Наступает новая ночь.
Мать заставляют постоянно кипятить воду. Ставят на плиту свои котелки, разогревают что-то из своей еды сами.
Кому нет места там, у печки, раскладывают карманные плитки на столе и варят кофе на сухом спирте.

Один из них, худой, заросший черной щетиной, с длинной шеей, обернутой чулком, разрезал булку хлеба, намазал кусочки маслом и раздал товарищам. Остатки масла на ноже солдат аккуратно вытер о свою горбушку.

Немцы все время что-то жуют и пьют. Говорят мало.

Они совсем не похожи на тех летних, веселых фрицев, что направлялись отдыхать в наши горы. Другой у них вид и совершенно другой разговор: «Сталинград — капут! Война — капут! Гитлер — капут!» Кажется, сволочи чувствуют свою погибель!

Мы сидим в дальней комнате, натянув на себя верхнюю одежду. Вместе с нами еще соседка Надя с малой дочкой. Печь горит постоянно, но хворостом не натопишь, и наружная дверь почти не закрывается.

Из коротко брошенных фраз понял: что наши уже на восточных окраинах города. Там идет бой. Слышно, как рвутся снаряды и мины, доносятся отдельные выстрелы, автоматные и пулеметные очереди. Обмениваются музыкой наши «Катюши» с немецкими шестиствольными «Ванюшами». Им подвывает вьюга.
С каждым часом стрельба приближалась. Выстрелы слышны все ближе. Мне казалось, что палят уже на Цветковом перекрестке.

Вдруг резкий и грубый окрик со двора оторвал солдат от теплой печки. Они загремели амуницией и оружием, навешивали на спины ранцы, цепляя к ним свои котелки. Все разом вылетели на улицу.

Тот, что резал хлеб, забыл на столе разложенную буквой «Н» походную печурку. На ней стояла крышка от котелка с остатками недопитого солдатского кофе. Рядом лежал короткий охотничий нож с ручкой от рога, точно такой, как я видел осенью в радиорубке на Кубани.

Комната мгновенно опустела. Может, это были последние из немцев?

В печке догорал хворост. Я внес с веранды, где хранился запас топки на ночь, еще охапку и снова разжег огонь. Мать поставила чайник с водой.
Часы на стене пробили шесть. Ночь кончалась. Кроме маленькой Шурки, никто не сомкнул глаз.

17-е января

За окнами еще темно, но бой продолжается. Гремят взрывы, ухают пушки, где-то за углом обмениваются очередями автоматчики. То бьет наш скорострельный ППШ короткими, то неторопливо, размеренно длинными бубнит фрицевский шмайсер.

Мы снова ушли в дальнюю комнату.

Вскоре скрипнули ступени, кто-то поднимается на крыльцо. Может, солдаты вспомнили о забытых вещах или решила погреться новая партия?
Но в квартиру вошли трое в занесенных снегом полушубках.

В свете коптилки по стволам автоматов и шапкам-ушанкам я понял, что это уже настоящие наши!

— Чи е хто в хати — спрашивает хриплый замороженный голос.

— Е, е! Ось мы тут! — опередила мать всех, отвечая на родном украинском. Мы вышли в кухню.

— Драстуйтэ! А нимци давно тут булы?

Рассказали, что всего десять минут назад бежала от нас последняя семерка немецких солдат. Так спешили, что бросили на столе кое-какие вещи.

— Ну их мы догоним и все сполна отдадим! — смеясь, говорит крепкий широкоплечий красноармеец. Он осматривает оставленное.

— Тебе, Муса, как сыну гор — добрый ножик, а Мыкола хай берет карманную плитку с запасом горючего, гляди, где на привале чайку попьем!

А чай уже кипел, мать быстро разлила кипяток в большие чашки, добавила заварку из душистых трав, поставила блюдце с сухими фруктами: «Сахару, извините, давно нет».

Промерзшие бойцы с удовольствием грелись чаем, а я рассказывал, что еще позавчера немцы вырыли большой блиндаж в огороде у соседей, рядом с дорогой на мост. Там у них ручной пулемет. Устроили крышу и даже печку из водосточной трубы, которую стянули в нашем доме.

— Спасибо, хлопец, найдем и этих, с трубою вместе, — покидая нас пообещали разведчики. Отец угостил их пахучей махоркой и каждому насыпал по жмене в солдатский кисет. Последняя благодарность, и первые освободители, попрощавшись, ушли в мутную мглу снега и ветра.

На дворе занимался новый день, которому суждено было стать Днем освобождения Черкесска.

Еще несколько часов гремели взрывы и слышалась стрельба в разных местах города, но бой уже стихал и перемещался на запад.

Досталось и тем немцам, что стреляли из блиндажа в Федином огороде. От брошенной гранаты захлебнулся пулемет и рядом полегли два солдата. Трое оставшихся бросили оружие и с поднятыми руками выбрались наверх.

К обеду город был освобожден, и только снежная буря продолжалась еще не менее суток, выметая за его пределы остатки фашистской нечисти.

18-е января

Утром прибежал Николай. Я не узнал его в шинели с поясом и в шапке со звездочкой. Радостно обнялись, зла на нас он больше не держит, хотя очень жалеет о потерянной возможности. Я соглашаюсь. Мне тоже больно, что не послушались тогда его.

Коля решил не ждать приказа военкомата и уходит сейчас с ротой разведчиков. Уже и одели его по-военному, пришел проститься.

— Раф, я возьму пушку с собой: наган в разведке — великое дело! Его ведь все равно придется сдавать.

— Конечно, Коля, он давно твой. Думаю, что и патроны там найдутся

Через час Николай уходил в строю разведроты с карабином на ремне и вещмешком за спиною. Провожали его и мы с Фэдом.

До самого моста с Николаем шла мать, крепко держа его под руку, шли сестренки и братец. Было тяжко провожать сына второй раз на фронт. Конечно, плакали.

По дороге и вокруг, на обочинах шоссе, в поперечных улицах и переулках — следы недавнего боя. Подбитая и рядом совершенно целая техника — пушки, бронетранспортеры, автомашины всех марок, мотоциклы. В кюветах перевернутые повозки, зарядные ящики, полевые кухни. Трупы лошадей с откинутыми в сторону копытами, много и солдат, лежащих в самых разных позах. Чаще румыны, но уже без своих бараньих шапок и без сапог.

Первый раз мне стало жутко. Вот оно, ужасное лицо войны.

Подходили к Кубани. Саперы уже успели навести переправу по льду из бревен и досок. По ним уходили на запад наши войска.

Нас дальше не пустили, попрощались родные, успели обняться и мы.

Николай все время махал нам рукой, а когда рота на той стороне скрывалась за поворотом, он высоко поднял на карабине шапку.

Живым вернуться тебе, Коля: с фронта!

20-е января

На стенах и заборах в городе появился приказ полевого военкома о призыве в армию.

Призывной список заканчивается моим годом рождения. Завтра с Андреем решили идти в военкомат. Хотя красноармейцы, что вторую ночь спят у нас, торопиться не советуют: «Побудь лишний день дома, парень. Еще успеешь хлебнуть солдатской каши!»

— Нет, надо идти! С товарищем мы уже договорились.

24-е января

Андрей попал в команду № 8, я в девятую. Проводили его с друзьями сегодня после обеда.

В нашей колонне, которую отправляют завтра, встретил много знакомых ребят из других школ, даже из нашего класса. Увидел тут и Юру Шевцова, и Саню Кучерова, и Колю Тарасенко — «Новую жизнь». А Николай Даниленко идет с новым другом — своим квартирантом Алешей.

Но главное, что вместе с нами и наше школьное начальство — директор Лонгин Леонтьевич Барсуков и завуч Алексей Яковлевич Дмитриев.

25-е января

Пришел и мой черед. Втроем последний раз поднялись попрощаться с «Антилопой». Друзей попросил помочь отцу возвратить все, что смогли сберечь. Виталий с Фэдом пообещали.

Провожают родные, друзья, товарищи. По пути к военкомату (он устроился в большом угловом доме генерала Свидина, где до войны были мастерские нашей детской технической станции) зашли проститься со старенькой бабушкой Ириной, матерью тети Шуры.

В грустном молчании все присели. Она достала из сундучка маленький образок скорбящей Богоматери, подошла ко мне: «Знаю, сыночек, ты неверующий, но крещеный. Приложись перед дальней и страшной дорогой. Помни: береженного Бог бережет!»

Не вязалось это с моими убеждениями, покалывал в нагрудном кармане комсомольский билет, но бабулю обижать не стал.

В два часа пополудни из разноликой людской толпы, что собралась против Дома Советов у военкомата, военным удалось построить стоголовую стриженую команду мужского пола.

Через несколько минут она двинулась, окруженная со всех сторон родными и близкими.

Прощайте, родные, друзья! Прощай мой город! Свидимся ли еще?