Ассистент

Исторический Черкесск: Энциклопедия: МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ (1945-2015 гг.)


Я не видел войны, да корнями прочувствовал ужас,
Из рассказов отца, что о ней безустанно твердил.
Как на белом снегу проступали кровавые лужи,
Причитание вдов, да гряда безымянных могил.
Там гудела земля, разрываясь от боли и стона,
Раздражающий свист напряженно давил в голове!
Каждый кустик травы, каждый камень служили иконой,
Где сливаясь с землёю, молились зловещей судьбе.
Я не видел войны — лишь она виновата пред нами,
За страдание тех — кто на поле сражений лежит!
Это те, кто беду за собой отводили штыками,
Свою жизнь, навсегда, заточив под бессмертный гранит.
Это те кто себя не щадил в полный рост поднимаясь,
Кто бросался на ДОТ поднимая в атаку бойцов,
Кто прошёл пол-Европы, к избитой земле прижимаясь,
За свободу своих сыновей, матерей и отцов.
Я не видел войны…

Сергей Головков, бард.

Ещё земля не зарастила своих израненных полей,
Ещё усталая Россия не сосчитала всех смертей.
А сыновья уже кричали, и у роддомов городских
Отцы с шинелями стояли, чтоб завернуть теплее их.
Отцы стеснялись грубых пальцев, но мирной радостью полны,
Они учились улыбаться, как улыбались до войны.
Михаил Анищенко, поэт

Отчизны мёд и молоко любую горечь пересилят.
И сладостно – любить Россию, хотя любить и нелегко.
Римма Казакова, поэтесса
Война … Я ругаю свою родину, потому что люблю её…
П. Я. Чаадаев


Всё, связанное с Великой Отечественной войной для многих жителей Черкесска всегда было свято и трепетно. А ведь тогда было смертельно, гибельно. Но мы выжили, мы победили! Во втором томе книги этой войне уделено много страниц.

Говорят, история – «девушка» подневольная. Не важно, что на самом деле произошло, главное – как об этом рассказать. Однако спустя 70 лет после разгрома нацизма многие западные страны молчат о том, что Советская Россия спасла мир от коричневой чумы. Короче говоря, ныне получается, что войну выиграли американцы. И русские, спасая Европу ценой собственной жизни, к Великой Отечественной войне, как бы, отношения не имеют.

Вполне можно предположить, что в западных учебниках через пару десятилетий напишут, что на одной стороне воевали демократические США и Британия, а на другой – два тоталитарных монстра: Германия и СССР.

70-летие Великой Победы над нацизмом во многих странах Европы не отмечали. Да и никто там не задыхался от ярости, видя эсэсовские «молнии» на касках боевиков украинского батальона «Азов». И только теперь до нас, наконец-то, начинает доходить: это и «есть старушка Европа», которая окончательно «легла» под Америку.

Бывшие советские республики Латвия и Эстония объявили миру, что правда о прошлом повредит якобы их нынешнему имиджу и объявили героями ветеранов СС, которые официально «признаны борцами за свобо-ду». По улицам прибалтийских городов проходят марши недобитых «лесных братьтев» и ещё живых ветеранов войск СС.

Юным украинцам вдалбливают: за независимость Украины билась по-встанческая армия – УПА, которая понесла великие жертвы. Герои у них – Бандера и Шухевич, даже Гитлер. Оказывается РККА, не освобождала Украину от нацистов, а захватывала её, а наши отцы и деды были оккупан-тами (и это всё преподносится при том, известном всем факте, когда жители Западной Украины чуть не поголовно служили нацистам и вырезали евреев в Бабьих Ярах). Абсурд и дикость! Но и это еще не всё.

Давайте сравним: сколько же было бандповстанческих проявлений, например, в Чечено-Ингушетии и на Украине в годы войны. Наверное, ос-новная масса читателей ответят, что больше на Северном Кавказе. А вот как на самом деле. Источник – «Справка о количестве зарегистрированных и раскрытых бандпроявлений по Союзу ССР» (ГАРФ, Ф. 9478, Оп. 1, д. 274, л. 11) – констатирует: с 1 июля 1941-го по 1 января 1944-го в бандитской Чечено-Ингушетии было зарегистрировано 189 нападений на военнослужащих РККА, партийных и совработников, а только за один 1944 год на «братской» Украине – 3572.

Ликвидировано бандповстанческих групп и их участников: в Чечено-Ингушетии с 1 июля 1941-го по январь 1944-го – 41 общим числом 1642 человека, и на Украине за это же время по мере её освобождения – 303 банды и 127 684 участника. Все мы прекрасно помним, что вайнахи наряду с некоторыми другими народами были объявлены врагами и высланы с Северного Кавказа, а украинцы остались... братьями.

Однако вовсе не «процент» изменников определял принятие решения на высылку из стратегических районов целых народов. Высылка народов была и раньше.
История зафиксировала, что в годы Первой мировой войны возможность привлечения населения прифронтовой полосы к разведывательной и диверсионной деятельности оценивалась враждующими сторонами весьма реально. Поэтому-то тогда и были допущены случаи принудительного выселения немцев во Франции, Великобритании, Голландии, Бельгии, России и других государствах.

Вторая мировая война показала, что участвовавшие в ней страны, в той или иной степени тоже прибегали к депортации части населения, проживавшей в прифронтовой полосе. Это стало обычной мировой практикой. К примеру, в Советском Союзе решением ГКО эта полоса определялась в 25 км, в Германии – 20. Насильственному переселению подвергались те слои населения или народы, которых противник привлекал на свою сторону, либо они потенциально могли это сделать. При этом далеко не всегда, как выяснялось, принятые органами НКВД меры являлись обоснованными.

Факты депортации народов СССР в годы Великой Отечественной войны – это история, одна из её трагических страниц. Война не ограничивалась только сражениями на театрах военных действий. Был неимоверно тяжёлый труд в тылу, были многочисленные жертвы среди мирного населения, были всевозможные лишения. Увы, во время войны терпели лишения не только солдаты в окопах, но и мирное население.

Ныне во многих СМИ постоянно бубнят о том, что «злодей-тиран Сталин» собирался «всех украинцев переселить в Сибирь, кавказцев – в Среднюю Азию, а евреев сослать дальше Биробиджана, чтобы весь снег, убирать, которого там его много». Однако всё было проще и трагичнее.

Депортация калмыков и некоторых народов Северного Кавказа не была местью (пусть даже и справедливой) Сталина пособникам нацистов и наци-ям. По такой логике вождь обязан был выселить, пересажать или истребить все народы СССР, т. к. представители буквально всех народов России (без исключения), и даже самых пострадавших из них (русские и евреи) участвовали в годы войны против России на стороне Германии. Однако на Северном Кавказе депортации подверглись только несколько конкретных народов (см. табл.)

Вспомним события, происшедшие в XIX веке. Никто не пытался задуматься, почему тогда именно Чечня и Дагестан воевали долго и упорно с Российской Империей? А вся проблема состояла в том, что в этом регионе, начиная со времен «Великого Шелкового пути», через Кавказский хребет проходили транспортные торговые пути России с другими регионами мира. Военно-грузинская, военно-осетинская и военно-сухумская дороги вели в Грузию и к Черному морю, а из Дагестана – в Баку, Иран и к Персидскому заливу.

Тут уместно вспомнить известного военного историка А. Б. Мартиросяна, который отмечал в своих работах, что все мировые войны, велись и ведутся не только на религиозной почве, но также за обладание ресурсами, владение торговыми путями и контролем над путями транспортировки этих ресурсов. А Кавказ – это и мировая кладовая всевозможных ресурсов (молибден, марганец, золото, а с середины XIX века – нефть, газ и др.) и перекресток торговых путей. Так вот чеченцы и ингуши как раз и живут на этом «перекрёстке».

Следует отметить особую важность бакинских и грозненских месторождений нефти. Именно они давали до 70% всей добычи горючего и един-ственные в своем роде высококачественные смазочные материалы для военной техники РККА и флота.

С первых дней Великой Отечественной войны националистические эле-менты на всей территории Северного Кавказа, и в особенности в некоторых районах Чечни, резко активизировались. Местное население в основной своей массе не желало участвовать в войне против немецких захватчиков. Подверженные такому настроению и подлежащие призыву в РККА мужчины, уклонились от мобилизации. В феврале 1942 г. в Шатое и Итум-Кале поднял мятеж бывший прокурор Чечено-Ингушетии М. Шерипов, который объединялся с ранее действующей бандой Х. Исраилова. Был создан объединенный штаб и временное правительство.
В июле 1942-го сепаратисты приняли воззвание к чеченской и ингушским нациям, в котором говорилось, что кавказские народы ожидают немцев как гостей и окажут им гостеприимство за признание независимости народов Кавказа.

За время войны на территории только Чечни и Ингушетии было изъято 18046 единиц стрелкового оружия, в том числе 108 пулеметов, 339 автоматов и 11366 винтовок. Это было то оружие, с которым дезертировали за годы войны призванные в РККА чеченцы и ингуши, отбитое ими при нападениях на мелкие подразделения армии, войск НКВД и милиции, заброшенное по воздуху немецкими спецслужбами. Этого оружия хватило бы на вооружение двух стрелковых дивизий.
В архивных фондах хранятся документы, подтверждающие, что в январе 1943 г. по рекомендации немецких спецслужб возник мятеж в Карачае. В марте, после его подавления, лидерам, так называемых карачаевских «подпольных» организаций, оставшимся на свободе, снова было предписано поднять мятеж.

Эти события детально описаны в научном труде Г. В. Марченко. Более того, приводится пример, как некоторые лидеры и бандиты сбежали вслед за немцами, и в дальнейшем продолжали деятельность по борьбе с Советской властью уже в Италии (г. Паллиуида) – в центре по подготовке отрядов из числа горской молодежи.
Для борьбы с бандитизмом на Кавказе в различные периоды оборони-тельной операции привлекались значительные силы, снятые с фронта, в частности, 242-я мотострелковая и 347-я стрелковые дивизии Закавказского фронта, 28-я стрелковая бригада, Орджоникидзевская дивизия НКВД, практически все военные училища, расположенные на территории Закавказского фронта. Задачи по борьбе с бандитизмом получали 58-я, 44-я, 28-я армии. На Кавказе советским войскам приходилось воевать на два фронта, так как удара можно было ожидать не только со стороны немцев, но и с тыла, со стороны местного населения.

Позже чеченцы и ингуши стали выступать с угрозами относительно населения Северной Осетии, мужчины которой практически поголовно ушли на фронт. При этом они не двусмысленно заявляли, что если в войну вступит Турция, то они вырежут всё русское население. И такая угроза была.

Турция на южной границе была главным противником СССР. С началом Отечественной войны турки объявили частичную мобилизацию. Из центральных и западных районов в Восточную Анатолию были переброшены 18 дивизий, которые сосредоточились в районах, граничащих с территорией Советского Союза.

В противовес туркам, к границе, для сосредоточения ударных группировок были выдвинуты три дивизии, была усилена пограничная охрана, построены современные дороги, укрытия, линия связи. На линии границы появились рекогносцировочные группы. В приграничных районах велись военные приготовления местного населения.

Сосед Турции – Иран – внешне прикрываясь политикой «нейтралитета» также вёл военные приготовления. Иранскими властями применялись меры по созданию бандформирований в приграничной полосе для борьбы против СССР. Например, в сентябре-декабре 1941-го в приграничной полосе Ирана насчитывалось около 70 банд, численностью от 4 до 40 человек.

Летом 1942 г. во время наступления немецких войск на Кавказ, разведывательно-подрывная деятельность со стороны Турции и Ирана активировалась. На территорию СССР (в Грузию и Азербайджан) со стороны Турции и Ирана банды прорывались 74 раза, ими постоянно обстреливались заставы пограничных отрядов.
Территория Турции активно использовалась гитлеровской Германией для переброски своей агентуры, диверсионно-разведывательных групп и специальных авиадесантов на территорию Кавказского региона. Только в течение 1943 года со стороны Турции советские пограничные войска зафиксировали 83 случая нарушения воздушной границы СССР немецкими самолетами «Юнкерс-88» и «Хейнкель-11», как со стороны моря, так и со стороны суши.

По мере разгрома немецких войск на Северном Кавказе и продвижения фронта на запад, стало возрастать значение участка железной дороги Махачкала-Грозный-Пятигорск-Армавир. Он становился крайне важным направлением для поставки горючего советской группировке войск.

Немецкое командование знало это и предпринимало соответствующие меры по воздействию на данные коммуникации. Поскольку разрушать их авиаударами из-за сильной системы ПВО и плохих метеоусловий в осенне-зимнем периоде в этом регионе было сложно, упор делался на диверсионные методы. Спецслужбы привлекали к этой работе не только бандформирования из местного населения, но и завербованную агентуру, прошедшую соответствующую подготовку. Сами по себе уклонисты и дезертиры это только и всего лишь неорганизованная масса будущих боевиков. Для организации волнений и диверсий нацисты как раз и засылали в Чечню именно подготовленную агентуру, которая формировалась из немецких инструкторов и лиц, ранее сбежавших к немцам на фронте или попавших в плен и согласившихся на сотрудничество. Местное отребье играло только вспомогательную роль.

Обстановка во многом осложнилась ещё и тем, что за годы Советской власти в здешних местах были допущены перекосы в коллективизации и репрессиях в отношении местных руководителей, духовенства, интеллигенции, которые создавали потенциально конфликтную ситуацию в регионе. Эти обстоятельства оказались в центре внимания немецких спецслужб.

В своих исследованиях учёные Н. Ф. Бугай, Г. В. Марченко, А. В. Окороков и другие привели ряд примеров, когда в различные периоды Великой Отечественной войны Абвер-2 и РСХА – имперская служба безопасности Германии – использовали на Северном Кавказе националистические формирования в своих диверсионных целях, готовили спецоперации по организации национальных бунтов, причем широкомасштабных.

Калмыкия попала в эту переделку первой. Именно через её территорию нефть транспортировалась из Баку и Грозного на Астрахань и дальше по реке Волге в центральную Россию. Но даже после депортации калмыков (июль-август 1944-го) руководство Абвера не отказалось от своих намерений. Пытаясь собрать разрозненные банды под единое руководство, обеспечить их всем необходимым, нацисты планировали при благоприятном развитии событии перебросить Калмыцкий легион (4000 чел.) в поддержку немецких кавалерийских эскадронов и использовать его в качестве десанта по захвату железной дороги Кизляр-Астрахань. Именно там, в ходе операции, проведённой чекистами и армией, был уничтожен один из пяти выпущенных немцами в конце войны новейших военно-транспортных самолётов Ю-290.

Иными словами, Калмыкия в планах немецкого командования рассматривалась как регион, наиболее перспективный для выступления «пятой колонны». И только активная борьба с диверсиями позволила их сорвать.

В дальнейшем 2/3 сил легиона, совместно с дивизией «Брандербург-800», планировалось использовать на Северном Кавказе и в Закавказье.
Постепенно мелкие стычки кавказских боевиков с воинскими частями РККА переставали интересовать гитлеровское командование. Не про-являло оно особый интерес и к одиночным диверсиям, которые совершались на нефтепромыслах и железных дорогах, по которым нефть и нефтепродукты перевозились с Кавказа в центр России.

Со стороны стратегического плана пущенный под откос товарняк или сожжённое нефтехранилище, тоже ничего не давали и не могли повлиять не только на положение на «Восточном фронте», но даже и на «бои местного значения». А вот устроить на Кавказе местную гражданскую войну за «независимость народов»: цель вполне серьёзная.

В годы Великой Отечественной войны действовало «Положение о войсках НКВД, охраняющих тыл Действующей Красной Армии». В нём чётко определялись границы тыла, в которых за порядок отвечал тот или иной командир или командующий фронтом. Так, в полосе дивизии первого эшелона за порядок отвечал командир дивизии, с армейского тыла (с рубежа 20-25 км до 50-55 км в глубину) – начальник войск НКВД охраны тыла фронта, за порядок же охраны тыла (от указанного рубежа и до 350-600 км) – командующий фронтом. Все эти рубежи, с конкретной привязкой устанавливались Военными Советами фронтов, согласовывались с Генштабом и НКВД СССР.

Когда враг был на территории Ростовской области, тыл фронта был определен по линии Волги, Каспийского моря и Кавказского хребта. Это был рубеж, до которого определялась тыловая полоса фронта, где действовал свой определенный, фронтовой режим, как для военных, так и для гражданских лиц. И так был по всем фронтам.

Командующий фронтом в указанной полосе нёс всю полноту ответственности за происходящие события. Ему было подконтрольно всё, в том чис-ле и органы власти на местах.

Глубина тыловой полосы была различной и зависела, прежде всего, от характера боевых действий. При подготовке к наступлению она уменьшалась, достигая 200-250 км для фронта, при обороне – увеличивалась до 350-500 км и более. При определении глубины тыловой полосы, учитывалось также наличие в ней населённых пунктов и стратегических объектов (аэродромы, базы, железнодорожные станции, порты, склады, госпитали, больницы, довольствующие органы и т. д.).

По этим причинам наличие во фронтовом тылу какой-либо банды или мятежа, тем более мятежной территории, для командующего фронтом было недопустимо. При наличии основных сил на фронте, направить к себе в тыл на данные границы он, по сути, мог только минимум сил и средств.

По этим причинам утверждения некоторых исследователей о том, что фронт был тогда уже «далеко» и основания для депортации не было, выглядит, мягко говоря, некорректными.

На период депортации в войсках, которые могли быть привлечены для этой задачи (мотострелковые части, войска охраны тыла и прочие соединения) насчитывалось около 300 тыс. человек. К депортации же привлекалась в основном только сводная группировка войск НКВД (в различных операциях от 80 до 90 тыс. человек). Это были полки войск НКВД, снятые с охраны тыла других фронтов, и 2-3 полка ОМСДОН им. Ф. Э. Дзержинского.

«Вместе с тем в научных публикациях, исследованиях последних лет по-чему-то далеко не обоснованно стала приобретать точка зрения на депортацию, как просто карательную акцию со стороны И. В. Сталина, что является ошибкой.

И Сталину пришлось просто реагировать на конкретную ситуацию в конкретной военной обстановке. Тем более сам Сталин прекрасно знал, к чему может привести хорошо организованная «рельсовая война» в тылу воюющей армии, какую проводили наши партизаны в 1943 г. в тылу немцев во время Курской битвы».

«Не было бы в кавказском регионе нефти Майкопа и Грозного и готовящихся по Кавказу удара – Сталин не стал бы проводить дорогостоящую «депортацию» целых народов Северного Кавказа и Закавказья. Уж слишком дорогое это удовольствие – тратить народные деньги, которые были более необходимы для восстановления сожженных нацистами городов и деревень России. Проводили бы «адресные» операции, против конкретных бандитов и их пособников, как это делалось на Украине до конца 1950-х, и как это делалось уже в наше время, в конце 1990-х-начале 2000-х годов, да и сегодня, в той же вечно воинственной Чечне и не всегда стабильном Дагестане».

Была ещё одна очень важная проблема и причина, почему выселялись одни, но не трогались другие народы. Эта причина – местная элита, к которой относились лица, занимающие высокие посты в управлении автономиями и их экономике, и лица, которые не имели отношения к власти, но были верны каким-то идеалам и принципам. Дело в том, что только сами представители этих народов способны были навести у себя в регионах порядок в условиях уже идущих военных действий с нацистами. Только местные элиты способны были либо пресечь бандитизм своей волей, либо его дальше организовывать.

Советское же правительство не было уверено в том, что в случае засылки в этот регион агентов Абвера и СД местные власти смогут и захотят пресечь вылазки, как присланной агентуры, так и своих уголовников-дезертиров.

Они не собирались это делать. Тем более что по докладам НКВД выходило, что чаще всего именно местные чины НКВД и местных органов власти сами же и руководили этими бандами и покрывали их.

Сталину нужна была гарантия максимальной безопасности в этом районе от диверсий и тем более широкомасштабных. А такую безопасность в тех конкретных условиях можно было обеспечить только одним способом – депортацией. Война, это не виртуальные «стрелялки-игрушки» нынешних компьютерных игр. В реальных условиях войны Сталин выбрал тот способ, при котором погибло бы меньше гражданского населения и солдат.

Так что вопрос «За что же Сталин выселял народы?» на самом деле, конечно же, не верен. Не «За что?», а «Почему?». Вопрос должен стоять так – «Почему Сталин выселял некоторые конкретные народы Кавказа?».

У многих читателей может возникнуть вопрос: зачем нужно было выселять всех людей, когда можно было выселить только бандитов и дезертиров? Мол, понадобилось бы намного меньше войск. Да нет-же. Для депортации населения дивизий НКВД понадобилось бы ничуть не меньше, если не больше.

Ведь возможны были бы различные осложнения и сопротивление арестам. Разве местное население и родственники боевиков спокойно смотрели бы на то, как их сыновей и мужей арестовывали и увозили в «воронках» НКВД в ГУЛАГ? Даже если бы органы изловили и вывезли бы большее количество дезертиров, оставшееся мирное население всё равно помогало бы боевикам. Добровольно ли, или под страхом смерти, но помогало бы. Это жизнь…

Поэтому войск НКВД понадобилось бы очень много. Одни проводили бы аресты, а другие усмиряли бы родственников и соседей. Вот тогда однозначно в 1944 году на Северном Кавказе началась бы гражданская война. Длительная и никому не нужная война. К тому же, втянутыми в эту войну могли оказаться и другие народы Кавказа. Ну, а рядом ещё и Турция находилась...

Вспомните пример из современности, как после 1992 года этот регион на 10 лет был выведен из строя. А в Грозном мощные нефтеперерабатывающие заводы были всегда. На эти заводы привозили нефть для переработки и из Севера Тюмени, и из Сибири, и из Баку.

Выведение этих заводов из производства вынудило Россию гнать свою нефть на Запад в сыром виде (не говоря уже о том, что нефть, привозимая в Грозный при Дудаеве, просто перепродавалась на Запад, а деньги оставались в Чечне). Перекачка Бакинской нефти также пошла в обход этого региона и в обход России.
Депортация выселенных кавказцев подробно описана многими историками, исследователями (да и самими переселенцами) во многих источниках информации. Исследователи писали, что «высылка людей прошла с достаточно «малыми» потерями для страны. Гитлеровцы просто сжигали партизанские деревни вместе с жителями. Депортированных же в СССР людей не в колонии определяли, и не в тюрьмы сажали, а размещали в населенных пунктах Средней Азии и Казахстана».
«А то, что не «предоставили» хорошие условия для переселенцев и люди ютились в землянках – так у нас сотни тысяч эвакуированных, вместе с предприятиями, высаживались (на Урале, в Сибири и других местах) в чи-стом поле, жили и работали у станков под открытым небом. Даже зимой.

А те люди, которые остались в освобождённых, но разрушенных войной населённых пунктах, разве они жили и не испытывали голод, холод и нище-ту?»

Многие историки, считают, что награждение высшего руководства НКВД полководческими наградами, в том числе орденом Суворова, абсолютно соответствовало характеру поставленной задачи. Ведь даже знаменитый А. В. Суворов не только блестяще бил врагов России, но и «подавлял врагов внутренних» тем же широко известным принципом «не числом, а умением». Лишение боевых наград после известных решений ХХ съезда КПСС участников тех событий, командиров, командующих войсками, начальников НКВД,– ошибочно.

Также ошибочным многие историки считают и утверждение тогдашнего советского лидера Н. С. Хрущёва об отсутствии всякой военной необходимости депортации народов в годы Великой Отечественной войны. Тем более, говорят они, выглядит абсурдным обвинение И. В. Сталина в ошибках на этот счёт. «В условиях военного времени, заниматься поиском современных Кадыровых времени у Сталина и Берии просто не было. Но выход из тяжелейшего положения они нашли. Остается лишь сожалеть, что правду об этих событиях вначале замалчивали, потом стали искажать, показывать обратную, малопривлекательную сторону, изображать, убирая из поля зрения то, ради чего это все проводилось».

Действительно, рисковать во время войны Сталин просто не имел права – на нём лежала ответственность за жизни и судьбы всех десятков и сотен миллионов граждан России-СССР. И за граждан народов Кавказа в том числе.

Но, вернёмся в Великой Отечественной…

Польша ныне утверждает, что концлагерь Освенцим освобождали украинские националисты, а не советские солдаты, ссылаясь на название фронта, носящего слово Украина. Любой образованный человек знает: подразделения РККА не формировались по национальному признаку, фронты называли по месту проведения боёв. Например, когда РККА вошла на территорию Украины, Воронежский фронт стал называться 1-м Украинским фронтом, Степной фронт – 2-м Украинским, Юго-Западный фронт – 3-м Украинским, Южный фронт – 4-м Украинским.

Отсутствие 1-го Русского и 7-го Грузинского фронтов не означает неучастия русских и грузин в боях Великой Отечественной. Солдатами РККА были люди разных национальностей. Победу в СССР не делили на русскую, белорусскую, армянскую, украинскую, грузинскую, осетинскую, татарскую и т. д.
Она, как мы поём, была одна на всех, потому что за ценой не постояли.

Очень оригинальный материал «Результаты «агрессий» России – половина Европы!» на своём Фейсбуке выдал в 2015 г. финн Veikko Korhonen из города Oulu.
Совершенно независимый человек, он справедливо «отмёл» все нападки Европы на Россию и фактами показал результаты «агрессии» России.

Финляндия, Латвия и Эстония до 1802 г. никогда не имели собственного государства. Дважды, в 1802 и 1918 г. благодаря России они восстановили свою государственность. Литва восстановила государственность в 1918 г. тоже благодаря России. Польша восстановила свою государственность с помощью России дважды, в 1918 и 1944 гг. Раздел Польши между СССР и Германией — это лишь короткий эпизод!

Болгария, Румыния и Сербия родились в результате Русско-турецких войн, а суверенными стали по воле России в 1877–1878 гг. В качестве благодарности Болгария в двух мировых войнах участвовала в составе антирусских коалиций. После 1945 года на её территории не было ни одного русского солдата. Сейчас Болгария – член НАТО, и на её территории размещены базы США.

Белоруссия и Украина впервые обрели государственность как следствие Великой Октябрьской революции в составе СССР. Молдавия и Азер-байджан как государство родилась внутри СССР. Армения и Грузия сохранились физически и возродились как государство только в составе СССР. Казахстан, Киргизия и Туркмения никогда не имели государственности и сформировали её только в составе СССР.

В 1991 году все они получили полную независимость тоже благодаря России.

Монголия никогда не имела государственности и сформировала её только с помощью СССР.

Нельзя не учитывать роль России-СССР в рождении и становлении таких государств как КНР, Вьетнам, КНДР, Индия, Греция (её Россия отбила у Османской Порты в 1821 г.), Алжир, Куба, Израиль, Ангола, Мозамбик и т.д.

Позиция Екатерины II (1780 г.) по созданию Лиги вооруженного нейтралитета и фактической поддержке Северо-американских Соединённых штатов, содействовала поражению Англии и обретению независимости США. В 1798 г. Суворов отвоевал у Франции независимость Швейцарии. С тех пор она ни разу (!) ни с кем не воевала.
Дважды за последние два века Россия дарила независимость большинству европейских стран перемалывая армии диктаторов Наполеона и Гитлера. Освобождение Австрии и Чехословакии от Третьего рейха (1945 г.) произошло благодаря СССР. Позиция Сталина в переговорах с США и Англией дала Германии возможность сохранить государственность после её поражения во Второй мировой войне. Позиция Горбачева (1990 г.) позволила без проблем повторно объединиться Германии.
Действие прививки от нацизма в Европе закончилось. Так бывает. Воистину бесславные ублюдки. Самих себя позорящие. И беспамятные. Они за-были, что никому не дано право манипулировать памятью солдат Красной армии, памятью наших отцов и дедов, пользуясь тем, что большинство из них уже не могут дать за такие слова в морду.

Без помощи СССР Египет не смог бы выстоять и закрепить свою независимость в войне с Израилем, Британией, Францией в 1956-1957гг.,

В 1967 г. вмешательство СССР остановило войну Израиля с Египтом, фактически спасло арабов от разгрома в двух войнах в 1967-1974 гг.

Ангола завоевала свою независимость к 1975 г. только благодаря СССР. Большинство колоний Западной Европы получили свою независимость благодаря мировому движению деколонизации после Второй мировой войны. И главную роль в этом играл СССР.

Вся история России говорит о том, что она была последовательна при любой власти в отстаивании принципов независимости и самоопределения наций и народов, всячески помогала созданию многополярного мира в любую эпоху. И очень часто, к сожалению, при этом жертвовала своими интересами, как государства, так и своего населения.

Если бы наша политика была аналогична Британской, то сейчас полмира состояло бы в Российском Императорском Содружестве наций, а русский народ купался бы в роскоши за счёт государств, освобожденных от других колонизаторов. Как шейхи Саудовской Аравии.
А наши недруги это не помнят и не ценят!

Мы – россияне – устали извиняться, устали нести ответственность, устали стыдиться, устали чувствовать позор! За что? За то, что из Азии пропал рабовладельческий строй?

За то, что, обороняя Порт-Артур, Россия поменяла 15 тысяч русских солдат на 110 тысяч японцев? За то, что, обороняя Петропавловск-Камчатский (1854 г.) около 1000 русских ополченцев, потеряв 40 человек убитыми, отбили атаку трёхкратно превышающих сил, отправили в могилу или на койку 400 солдат противника, и за то, что их командующий , кстати – англосакс, застрелился?

За то, что Кипр, Болгарию, Грецию освободили от турок? За то, что не дали уничтожить сербов?

За то, что выполняя миротворческий долг, в Афганистане «обменяли» 15 тысяч на 200 тысяч? За то, что 90 десантников не дали прорваться 2500 боевиков через «высоту 776» ? За то, что променяли 84 человека на 400? А может, извиниться за девятую парашютно-десантную роту 345-го гвардейского отдельного парашютно-десантного полка, принявшую бой на «высоте 3234» в Афганистане?

За то, что два батальона наёмников в Грозном не смогли уничтожить штурмовой отряд майкопской бригады? За то, что советская армия освободила Европу от нацизма? Может, нам извиниться за Баязет? За Брестскую крепость? За «атаку мертвецов»? За эсминец «Новик» или лидер «Ташкент»? А может, ещё, и перед монголами — за то, что мы Иго сбросили?

Или за Александра Невского, за то, что его богатыри европейских рыцарей на дно Чудского озера спустили? За то, что Анна Ярославна научила Европу пользоваться вилкой и мыться хотя бы раз в месяц, а не раз в полгода? За то, что Латвия, Эстония, Литва в составе СССР катались как сыр в масле?

Нельзя не восхищаться нашими предками, которые часто шли в атаку, зная, что идут на верную смерть. Во все времена им доставалось. На Россию всегда пёрли со всех сторон. Ну не любят за кордоном русских, которые и умнее, и красивее, и добрее заморских. Ещё Маршал Советского Союза Иван Христофорович Баграмян, сам нерусский, по опыту Великой Отечественной войны заметил: «Если русских в части меньше 50% - такая часть небоеспособна».

Так за что же мы, россияне, в которых течёт кровь наших предков, которые прибивали щит на врата Царьграда, разрушили Римскую империю, освоили 1/6 земной суши, спасли Европу от татаро-монголов и нацистов, проехали по улицам Парижа, Берлина и других сдавшихся европейских городов, на кораблях спасали будущие США от Британии, должны извиниться перед ЕС!?

За то, что, несмотря ни на что, мы сохранили честь, гордость и человеколюбие? За то, что наши правители не дают нас опустить до уровня Сомали? За то, что наши прадеды выбили с Дальнего Востока японцев и американцев?!

Перед вшивой Европой мы должны извиниться за то, что «немытая, забитая и необразованная» Россия дала миру Толстого, Герцена, Горького, Гоголя, Крылова, Ломоносова, Чернышевского, Чайковского, Репина, Гагарина, Королёва, Циолковского, и т. д.? А ведь можно ещё долго перечислять, но…

Европа применила к нам санкции, рассчитывая, что устроила нам тяжёлую жизнь. Да что они там, на Западе, знают про тяжёлую жизнь? Нашу страну, которая прошла Великую Отечественную войну, пытаются чем-то напугать… Святая наивность. Ту страну, где женщины пахали на себе вместо лошадей, где дети валили деревья в мороз минус сорок, стоя по пояс в снегу, где каждый день войны был равен вселенскому подвигу, пытаются пугать? Искренне жаль этих людей — они ничего не знают про Дух людей нашей страны…

У каждого государства есть страницы истории, которыми можно, и нужно, гордиться, но почему-то только Россия должна стесняться своей истории и посыпать голову пеплом! И перед кем? Перед Европой, которая уничтожила инков, ацтеков, майя, сжигала людей на кострах, вырезала пол-Африки, а остаток продала в рабство!
Интересно, что же мы должны сделать, чтобы наконец-то все, «униженные» нами, нас простили? Может, хватит нам писать о своей истории в извиняющемся и самоуничижительном тоне? Пора нам научиться гордиться тем, кто мы есть! Мы – русские по духу, должны жить так, чтобы наши дети гордились той страной, в которой они родились! А называется та страна РОССИЕЙ!

Можно умиляться растительностью, восхищаться красотой снежных гор. Но этого человеку мало. Человек должен смотреть на свою Родину широко раскрытыми глазами и в пространстве, и во времени.

Что касается жителей Черкесска, не вернувшихся с войны, то они вросли в его жизнь, в его историю, сами стали историей. И об этом надо помнить всегда. Если мы хотим иметь будущее – надо свято хранить память о прошлом.

Сколько людей – столько воспоминаний о войне. У каждого была своя судьба. У каждого – свои потери и обретения, радости и невзгоды. Взрослые помнят по-своему, дети – иначе. Обо всём, что было после 22 июня, разговор сложный. В войну мелочей не было. Всё – главное.

Уверенность в том, что война скоро и победоносно закончится, причём – «на вражьей земле» была не только у простых граждан, но и у самых высоких деятелей страны. Не зря же в кинофильме «Если завтра война» пели: «И на вражьей земле мы врага разгромим, грозной силой, могучим ударом».

И все были в этом уверены. Какая война, о какой войне может идти речь в стране, победившей раз и навсегда всех лютых врагов? В той стране, «где так вольно…», ну вы поняли, дышится и всё такое.

Только много лет спустя, в частности из документальной повести К. Симонова «Разные годы войны», стало ясно: наступление немцев в первые не-дели войны было столь стремительным, что в официальных сводках «От Советского Информбюро» о сдаче западных территорий нацистам, во избежание паники, население информировалось с очень большим запозданием.

Жители Черкеска тогда знали, что их мать-Родина – строгая женщина в платке. Именно такой женщиной она смотрела на них с плакатов, знакомых с детства. К такой Родине они привыкли. Такой любили.

Тогда почти все горожане жили вровень и походили друг на друга. И одеждой, и выражением лица. Даже тем, что родные были кто – в окопах, кто – за проволокой.
И не было в Черкесске семьи, у которой война не выбила или не искалечила саму надежду её. Её смысл, ради чего она создавалась, символ любви и жизни – её детей.

Жить в военное время – значит ненавидеть сегодняшний день. Значит всей душой, всем сердцем, каждой клеточкой тела любить завтра. Верить в него, как в царствие небесное. В тяжёлые дни для страны даже оставшиеся в живых дряхлые баталпашинские казаки произносили слова: «Вот будет мирное время…» – с той наивностью и надеждой, с какой дети говорят: «Вот я вырасту большим…». Будет мирное время – будет счастье.

Что такое война, старые казаки знали хорошо. Многие ещё помнили Первую мировую. Все станичники думали тогда, что через пару месяцев будет победа, и их земляки сфотографируются у Бранденбургских ворот, «и вымоют сапоги в Шпрее». Но их хопёрцы разделили горестную судьбу многих и многих соединений Русской армии, попавших в германский «мешок». Были жесточайшие бои – за каждый лесок, за каждую вшивую речку, которую собака могла перейти вброд. В течение десятков ужасных суток отступления по заболоченным лесам и польским тылам, немецкие пулемёты, которые тевтоны любили ставить на колокольнях, угробили многих прекрасных, довоенной закалки, баталпашинских казаков, которые за свою полковую семью готовы были порвать глотку любому. Всех их закопали ещё в 1914-м.

Возвратившись в Баталпашинскую, многие солдаты и офицеры возмущённо говорили: «За что воевали?» И действительно за что? Пойди, объясни нижнему чину, ради чего он сидит в глубокой яме с водой, тогда как его Баталпашинка Бог знает где.

Последняя война была иной. Все знали, за что придётся проливать свою кровь. Даже дети. Когда началась война, они, как и живность, прогуливавшаяся по дорожкам между заборами, продолжали жить беспечно и ещё не понимали, что это такое. А потом вместе со всеми войну переживали, прислушиваясь к сводкам фронта, звучавшим из чёрной тарелки знакомым голосом Левитана. Ликовали при слове «освободили» и затихали при слове «оставили». Это так всё понятно было и детям. Мальчишки без конца вели игру «в войну». Они бегали по улицам, собирали патроны и осколки, хвастались между собой, у кого какой осколок. Каждый старался не ударить лицом в грязь. Лозунг «Всё для победы!» жил даже в школе: получил «пятёрку» – убил Ганса (офицера), получил «четвёрку» – убил Фрица (солдата), «двойку» – значит, стрелял по своим.

На тетрадных клетчатых листках мальчишки рисовали танки и зенитки, и, держа рисунок в руках, тарахтя, изображали, что громили немцев, которые были у них где-то под ногами на полу. Рисовали и самолёты. Получалось что-то среднее между птицей и крестом, и тоже «бомбили» фрицев в отместку за свою поруганную родину.
Знаете ли вы, что такое Черкесск – «после войны»? Той незабытой, но уже далёкой Великой Отечественной. У послевоенного времени много красок. Торжество Победы. Горечь и боль утрат. Новые невероятные испытания, новый подъём всех сил и духа.

Сразу после того как в Европе замолчали пушки, режиму вовсе не надо было разбираться с причинами разгрома 1941 года. Сталин понимал, что историю войны между СССР и Германией написать нельзя. Слишком уж история эта выходила неприглядной и неприличной. Оставалось либо мол-чать, либо врать безмерно, безгранично и беспредельно. Сталин выбрал молчание.

Хрущёв с Жуковым решили сочинить историю войны, наперёд зная, что правду сказать нельзя. Во время правления страной с 1953 по 1964 гг. Хрущёв позволил, наконец, военачальникам вспоминать и оценивать войну. Попросту – писать мемуары, в которых основная масса генералов скрывала правду. Честнее сказать – цензура им не позволяла писать правду о войне.

Однако партийно-военная цензура всё-таки «проморгала» ряд важных нюансов в мемуарах адмирала флота СССР Н. Г. Кузнецова, маршалов И. Х. Баграмяна и С. М. Будённого и др., которые написали некоторую правду.

Любой нормальный человек знает, что история Великой Отечественной войны, описанная в книгах и показанная в кино в советское время, абсолютно неправдивая. Это не история, которая была, а история, которая написана. Пройдя цензуру, она отвечала духу современности. Кого надо – прославили (в основном самих себя), о ком надо – умолчали. Но самое главное: скрыли настоящую правду. Солдатские жизни ни во что не ставились. О павших на полях сражений миллионах солдат не полагалось говорить, их не следовало замечать.

«Первые ласточки» в критике содержания советских исторических трудов появились в годы «перестройки». В 1989 году была опубликована беседа с д. и. н., бывшим редактором «Военно-исторического журнала» Н. Г. Павленко, который прямо заявил: «… Придворные историки были всегда и всегда придавали событиям и личностям иной облик, чем на самом деле… Уже пятый десяток лет пошёл с тех пор, как отгремел Парад Победы, а правдивой истории Великой Отечественной войны в целом как не было, так и нет до сих пор.

…Фальсификацию истории направляли и организовывали Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов, Хрущёв, Жуков, Суслов. Брежнев. Им помогали и многие историки, превращённые Системой в службистов или даже в лакеев».

Полководцы, писавшие мемуары, – это те, кто был около войны: во втором эшелоне, в штабе. В официальных мемуарах отсутствует подлинная атмосфера войны. Это не записки очевидцев. Это, в основном, перечень номеров воинских подразделений. Что переживал солдат на самом деле генералов и маршалов почти не интересовало. Военные операции они разрабатывали в тиши кабинетов, а потом, когда война завершилась, писали свои воспоминания, рассуждая о том, «кто воевал хорошо, кто плохо!» Прославляя свои доблести и оправдывая неудачи, они погрязли в склоках. «А вот если бы меня послушали…».

В мемуарной и исторической литературе часто приводится огромное количество часто разнящихся цифр. Многие из них взяты, извините, просто с потолка. Это легко доказать если даже чуть-чуть подумать и сопоставить. Написанные через несколько лет после окончания войны, события в них, естественно, рассматривались с учётом позднейшего. А задним умом мы все богаты.

Те, кто действительно были на передовой, обычно мемуары не писали. Война им абсолютно не нужна, и о ней они не любили вспоминать. Ну, какие мемуары могут быть у тех, кто воевал на самом деле? Те, кто на передовой – не жильцы. Реализуя замыслы генералов и маршалов, они были обречены. Ранение или смерть. И всё! Иного им не дано.

Между тылами и передовой, где лилась кровь, где было страдание и смерть, где не поднять головы под пулями и осколками, где голод и страх, непосильная работа, летом – жара, зимой – мороз, где и жить-то невозможно, существовала поразительная разница. В тылу был другой мир. Здесь находилось начальство, штабы, стояли тяжёлые орудия, располагались склады, медсанбаты, редакции газет. Сюда изредка долетали снаряды орудий, сбрасывали бомбы самолёты. Убитые и раненые тут редкость.

Те, кто был в тылу, кто посылал в атаку, а не те, кого посылали, в основ-ном оставались живыми, если их часом не переводили на передовую, когда иссякали силы наступающих. Возвратившись, домой, со временем отрастив животы, обзаведясь лысинами, украсив грудь памятными медалями и орденами, некоторые из них составят известные ныне организации ветеранов. Они будут рассказывать, как геройски воевали, как разгромили солдат Вермахта. И сами в это уверуют!
Те, кто в 2010-2015-е годы тесно общался с ветеранами войны, наверное, обнаружили, что многие из них совсем не похожи на ветеранов, живших в 1960-1970-е годы. Воспринять войну объективно они просто не в состоянии. Тупость, усиленная склерозом, у многих стала непробиваемой. Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб, и кто действительно воевал!

Настоящие же фронтовики, те, кто о чём-то думал и переживал происшедшее (и таких – немало), которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, помалкивали в тряпочку. Они навсегда были травмированы страхом и не болтали лишнего.

Но самую подлую роль сыграли военные журналисты. Основная масса из них, тоже находилась в тылу, где ни за что, не отвечая, писала свои «розовые» статьи-лозунги. После войны многие из них стали писателями и продолжали писать о войне. Но писали не о том, что было на самом деле, а о том, что им было заказано. Они выражали официальную точку зрения партийной власти, согласно которой мы легко побеждали, а подлые завоеватели тысячами падали, сражённые метким огнём наших солдат и партизан. В своих книгах журналисты и писатели всё передёргивали, всё оправдывали, совершенно «забыв» предательство, подлость, мерзость и головотяпство, которые составляли основу фронтовой жизни. И это вместо того, чтобы честно разобраться в причинах недостатков, чему-то научиться, чтобы не повторять случившегося впредь, – всё замазали и залакировали. В результате ужас, смерть, голод и подлость войны отошли на второй план.
Им, позабывшим о своей совести, было не понять, что если бы сейчас всех наших погибших солдат из того самого «Бессмертного полка» оживить и предложить им совершить марш в Москве по Красной площади, то они шагали бы беспрерывно 19 дней и ночей.

Кстати, 9 мая 2015 года в Таганроге, возле памятной стелы «Город воинской славы», автор фотографировал «Бессмертный полк». Рядом стоял большой экран, на котором транслировали Парад Победы в Москве. Слышу,

стоящий сзади фронтовик говорит соседу: «Наши правители, наверное, просто не понимают, ценою каких неимоверных усилий далась та великая Победа. Если бы понимали, они никогда бы не назвали теперешние костюмированные представления Парадом Победы. Тот парад, летом 1945-го, – единственный, особый, и у него не может быть повторений. В нём участвовали истинные победители, а не их, тьфу, твою мать, позорные наследники, профукавшие великую Державу… Тот день был – и день Памяти, и день Скорби, и день Торжества. И весь народ-победитель, преодолевший унижения и оскорбления поражениями, в ту пору был един».

А ещё мы страшно любим – «грудью на амбразуру» и «таран». Тысячи пехотинцев, как Александр Матросов, а также лётчиков, танкистов, моря-ков и т. п., остались вечны в русской памяти. Национальный стиль, так сказать, во имя блага всех остальных. И всё – якобы ради поднятия патриотизма и ненависти к врагу. Говорить об этом тяжело и больно.

Пройдя всю войну «от корочки до корочки», многие солдаты погибли на улицах Берлина. Бои здесь обрели крайнее ожесточение и длились десять дней. Отвоевывая каждую улицу, каждый дом, советским воинам пришлось вести рукопашные схватки даже в туннелях метро и многочисленных подземных ходах сообщения. Порой сходились вплотную. Не только стреляли и бросали гранаты, но и дрались штыками, ножами, сапёрными лопатками и, даже, чем попало.

Участницей взятия Берлина была и жительница Черкесска Екатерина Макаренко, удостоенная ордена Красного Знамени, медалей «За боевые заслуги», «За взятие Берлина», «За освобождение Варшавы». В боях за Берлин пал начальник 4-й гвардейской дивизии гв. полковник из г. Черкесска Александр Амирагов, командир стрелкового батальона майор Цуца Псху и многие другие.

Один Рейхстаг и его подступы чего стоили! Артиллерия могла бы в пять минут сравнять его с землёй вместе с оборонявшимся гарнизоном. Но руководители советского правительства и командование РККА считали, что лишь овладение Рейхстагом и водружение на его куполе Красного знамени Победы станет победной точкой над нацистской Германией и Гитлером, о чём узнает всё население планеты.

Позже оказалось, что значение Рейхстага как правительственного сооружения было мизерным. Рабочий кабинет Гитлера располагался в бункере под Рейхсканцелярией, в котором фюрер и его приближённые провели свои последние дни. Наше же военное командование игнорировало комплекс правительственных зданий и собственно Рейхсканцелярию

В 22 часа 43 минуты по центрально-европейскому времени 8 мая война в Европе завершилась безоговорочной капитуляцией вооружённых сил Германии. Боевые действия продолжались 1418 дней. Тем не менее, приняв капитуляцию, Советский Союз не подписал мир с Германией, то есть формально остался с Германией в состоянии войны. Война с Германией была формально окончена 25 января 1955 года изданием Президиумом Верховного Совета СССР указа «О прекращении состояния войны между Советским Союзом и Германией».

Постепенно забывалась война, постепенно уходили в небытие и сами участники сражений. Оставалась одна романтика, и новые поколения начи-нали всё сначала. У нас как: раз все говорят, то так тому и быть.

Как ни обидно, но уроки, данные войной с гитлеровской Германией, прошли для некоторых наших военачальников впустую. Это подтвердили военные действия в Афганистане и Чечне. Начнись новая война, не пойдёт ли всё по-старому? Развал, обычная русская неразбериха и беспорядок… И опять горы трупов!

«Никто не забыт, ничто не забыто!» – эта известная всем фраза ленинградской поэтессы Ольги Бертгольц стала выглядеть издевательством. Получается, что официальные памятники и мемориалы созданы вовсе не для памяти погибших, а для увековечивания наших лозунгов: «Мы самые лучшие!», «Мы непобедимы!», «Ур-ра-а-а! Победа!». Война должна изображаться в мажорных тонах. А потери – это несущественно! Победителей не судят.

А где же наша строгость, скромность, человечность, во всём – уважение к погибшим в боях? Даже в условиях всеобщего равнодушия, нехватки средств и материалов, всегда можно поставить знаки-обелиски: пусть скромные и дешёвые, но с обозначением погибших полков и дивизий. А косточки собирать… Самодеятельные экспедиции школьных поисковых отрядов и отдельных энтузиастов – капля в море. Походы на места боёв – дело благородное, нужное, но безнадёжное. Такая грандиозная задача им не по плечу!

Никакие памятники и мемориалы не способны передать грандиозность военных потерь и бессмысленных жертв. Лучшая память им – это правдивый рассказ обо всём происходившем на войне так, чтобы при возможности те, кто с неё не вернулся, не могли бы упрекнуть нас во лжи. Это раскрытие архивов, опубликование имён тех, кто ответственен за предательство и безобразия. То, что было, – было! – и это главное, с чем нужно считаться.

Молодец Володя Высоцкий! Про «штрафные батальоны» он пел на всю страну, не дожидаясь, когда разрешат говорить правду.
Наши СМИ уверяют нас, что до сих пор российские архивы не рассекречены. В них, мол, никого не пускают, так как не хотят показать правду. Всё это ерунда и говорит о некомпетентности и незнании серьёзно тех вещей, над которыми авторы работают. В «новой демократической России» архивы не столь уж закрыты для доступа. Если обратиться с обоснованным вопросом (что тебе конкретно надо), то никаких проблем нет, кроме «сущей малости». Первая трудность – ныне за это нужно платить деньги (и за услуги, и за проживание в чужом городе) и не малые. Вторая – архив это не книжонка Э. Радзинского, в которой он одним махом разоблачает происки большевиков. Архив – это тысячи и тысячи пыльных папок, в которых миллионы листов. Среди них есть такие, которые написаны плохо разборчивым почерком, или на плохой бумаге, на которой еле-еле виден текст. Чтобы что-то полезное найти, надо знать, где и что искать, а также просидеть над бумагами много месяцев. Это похоже на работу старателя, который промывает сотни тонн песка, но находит только граммы золота. У большинства «писателей-историков» на «поиски» нет времени. Им надо «бабки строгать», пока тема актуальна.

Есть ещё третья проблема. Вместо грифа «Секретно» на некоторых документах военной поры появился новая надпись: «Выдаче не подлежит». Вот так-то. Правда, мы – не единственная в мире страна, в которой изучение войны «категорически запрещено». В городе Александрия (штат Вирджиния) захваченные американскими войсками многие германские военные архивы тоже ещё продолжают лежать не разобранными.

За описанием славных подвигов, за изображением жирных победоносных стрел на картах, за сухим языком военных приказов всегда скрываются события страшные, перечёркивающие все человеческие нормы и законы. За ними стоят страдания и поступки столь жестокие, что разум отказывается их принимать.

Красиво смотрятся только военные парады и смены караулов, развевающиеся знамёна да награды на мундирах!
Война, начавшаяся в 1941-м, ставшая привычной формой жизни всей нашей страны – самое большое свинство, которое когда-то изобрёл род человеческий. В этом состязании, в котором участники соревновались, кто кого скорей перебьёт, строгих правил не придерживались. Главное в нём – победа. Любой ценой. Любыми путями. Следы сражений – разрушенная Европа – были налицо. Плоды Победы – новая карта – тоже не заставили себя ждать. О цене ж Победы в дни салютов спрашивать было неуместно. Мы не только выиграли эту войну, мы вытерпели её.

Жизнь на войне – это путь к смерти. Что тут не понятного? Впрочем, как и жизнь без войны. Но, несомненно, одно – всем хотелось жить. Хоть как-нибудь, да жить. Старуха с капюшоном на голове и с косой в руках забирала на фронте очень многих. Больше всего – пехотинцев и танкистов. Хотя их гибель проходила не столь зрелищно, как гибель лётчиков, которую наблюдали десятки тысяч глаз.

Смерть бывала глупой и нелепой. Случайной и трагической. Таинственной и непонятной. Долгожданной и неожиданной. Её приход бывал как награда и как наказание. Она бывала тихой и спокойной, страшной и жестокой. Она бывала разной.

На фронте праздников не знали. Там – непрерывные будни, полные хлопот, движений, страданий. И всё это блюла невидимая, но неутомима и ненасытная Смерть, также не знающая праздников. И там, где всякую минуту работала Смерть, живущим и хотящим жить и в самом деле было не до праздников. И поэтому «она» – своё, а люди – своё.

Оставшиеся в живых солдаты Великой Отечественной, искупив кровью свои и чужие ошибки, стали покидать Европу. Но в каждой второй или третьей семье домой с войны кто-нибудь да не вернулся. Победители возвращались домой «на гражданку», где им по-прежнему предстояло оставаться в строю.

Они сразу же попали в новые для себя условия: надо было восстанавливать разрушенную страну, устраивать собственный быт, добывать кусок хлеба и растить детей. О войне вспоминать не хотелось, мысли о ней были не приятны. Водка и каторжный труд помогали забыть тяжёлые военные переживания.

С годами этот фронт менялся. Если раньше подвиг участников Великой Отечественной войны служил залогом славного будущего, то с годами фронтовики становились просто очевидцами славного прошлого. Теперь воевать приходилось с мещанством, бюрократизмом, трусостью, с теми чиновниками кто хотел оболгать их подвиг, отравить сладость их победы, отнять сознание всеобщей и всегдашней правоты, унизить.

Бывшим фронтовикам, прошедшим огненными дорогами войны, видевшим собственными глазами следы преступлений врага, было не понятно, почему у них на глазах некоторые жители Черкесска прямо-таки по-царски принимали «гостей» из Германии и Америки, которые служили в годы войны в карательных подразделениях нацистских захватчиков. Портили нервы и длинноволосые юнцы, носящие майки с нацистской символикой. Становилось обидно: и за погибших однополчан, и за себя.

Их, ветеранов войны, кое-как перебивавшихся на мизерную пенсию, не забирала «скорая», их не принимали в больницы, пока родственники не давали денег. А когда принимали, бросали в коридоре без присмотра.

Носившие в себе осколки войны, фронтовики умирали от военных ран с обидой в сердце на жизнь, которую они представляли другой.

Отголоски войны. Для фронтовиков они мучительны всегда. Их можно было услышать в рыданиях сильных, суровых, со страшными шрамами мужчин, которых с каждым годом становилось меньше.

Звуки войны были слышны в ночных криках ветеранов, которые вскакивали с постели с безумными, ничего не видящими глазами, так как, «побывав в рукопашной хотя бы однажды, она будет сниться всю жизнь».

В начале 1970-х годов автор беседовал со слесарем цеха № 7 ЧЗХМ Ильёй Сергеевичем Патиком – кавалером ордена Красной Звезды и медали «За отвагу». Он давно умер, а вот запись разговора с ним сохранилась. 23-летнему Илье пришлось воевать на Малой земле под Новороссийском.

«Объявление войны я и, как кажется, большинство одногодок, встретили не то чтобы равнодушно, но как-то отчуждённо. Послушали радио, поговорили, настроились на скорую победу нашей армии – непобедимой и лучшей в мире, как об этом постоянно писали в газетах».

«Помню, сидели, скорчившись на холодной земле под ледяным ливнем. Слышу приказ: «Залечь»… а куда «залечь», если вокруг жидкая грязь и по-близости нет никаких укрытий?

…Самое страшное на войне – это рукопашная атака. По сигналу ракеты довелось и мне ворваться в их (немцев – С.Т.) окопы. Молча, без выстрела. Людей вокруг себя не видел – ни наших, ни ихних. Насколько другие все лица. Одно дело – стрелять из окопа, а тут – глаза в глаза. И орудовал больше не автоматом, а пехотной лопаткой. Выхватил её – и по шеям! Главное, чтоб гансы не успели ствол вскинуть. Каску свою, бывало, выбрасывал ещё перед прыжком в их траншею – она только мешала. Обзор ограничивала.

…Под ногами лежали убитые, корчились раненые, с них стекала густая горячая кровь. Местами она скапливалась на земле, превращалась в бурый холодный студень. А в этой зловонной жиже, сцепившись друг с другом, барахтались наши и немцы.

До сих пор дрожь берёт, как вспомню. Рукопашная – это не только геройство. Тут мало подумать, чтобы тот, кто в ней уцелел, остался нормальным живым человеком – не тронулся, не сошёл с ума. Об этом, скажу я тебе по секрету, возможно, сам Бог заботился. Вышел я, как очумелый, из той «рукопашной». И …ничего не помнил! Это уже потом отдельные картинки всплывали…»

«Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне» – писала в 1943 году фронтовичка Юлия Друнина. Прочитав эти строки однажды, автор часто вспоминал их и тот разговор с И. С. Патиком.

«На 90 процентов несправедливо было, что в штрафные батальоны отправляли офицеров за неудачно проведённую операцию. Это ведь война, противник не ждал нас с поднятыми руками. За что же было отдавать офицера под суд? Можно понизить в должности, если у него не удаётся, но не судить. Мы же все не умели воевать, когда в первый раз шли в бой. По белому снегу в тёмных шинелях… Немцы брали на мушку и стреляли нас по одному. Командиры не умели командовать, потом только научились. Сами гибли, а то отдали бы их под суд и в штрафбат…».

На войне человек лишался всего, чем он жил до этого. Ему была дана военная форма и оружие, чтобы творить зло. Он был беззащитен перед начальством, в большинстве случаев несправедливым или пьяным, которое принуждало его не размышляя творить бесчинства, насилия и убийства. Иными словами люди теряли на войне человеческий облик и превращались в диких животных.

«Вот ты, сынок, просишь рассказать правду. Какую правду, какую? О том, что писают от страха? Кому это надо? Вас бы туда, где на тысячи солдат одна девчонка… А спать в землянке три на четыре среди двух десятков грязных, потных, усталых, вонючих, завшивевших с окопной тоски мужиков? А по нужде куда бежать, когда кругом – поле чистое, а до ближайшего сортира – полста вёрст? Сейчас много указчиков. Все чистенькие да надушенные. Их бы туда часа бы на четыре – в то реальное, окопное, грязное, вонючее, пехотное, где вши и крысы, где трупы в трёх шагах разлагаются, а рядом ровики, полные дерьма, а воды – снегу котелок, а смену только через два месяца обещали, да и то если маршевая рота подойдёт. А бани нет, и не будет, и неделями снегом умываешься. А горечь фронтовых потерь? А жажда мщения и полная возможность утолить эту жажду? Боевые потери переживались сообща, горе роднило, а не разъединяло, плечо товарища было реальной опорой…

Говоришь, вот, что скверно, когда кто-то ругается, а точнее – матерится. Очень даже. А вот ты, в том аду, в исступлении том без мата мог бы? Нет, были, конечно, которые не выражались. Говорили, маршал Рокоссовский, мол, никогда такого не позволял. А наш, 20-летний лейтенант, ещё женщин толком не познав, прибывший после училища ускоренного выпуска на должность командира взвода, заматерился в первой же атаке. Со страху. С отчаяния. Это в кино все красиво под пули бегут. А там, где пули настоящие да бежишь впереди своего взвода из двадцати двух, помнится, пареньков, там и заплачешь, и матом орать начнёшь, и с жизнью прощаться будешь. И даже мамочку звать. Всё дозволяется, только бы не упасть до назначенного тебе рубежа, и только бы бойцы не подвели, только бы не залегли. «Вперёд за Родину, за Сталина! Вперёд, мать вашу!.. «Вперёд!», и на одном дыхании, на рёве, на хрипе – вверх. На высотку, с которой бил пулемёт... Молодость о сегодняшней старости не думает. И не упал. Добежал, как командир роты велел, и нас, своих ребят, довёл. Девять их тогда осталось в его первом бою: за бросок в 300 метров тринадцать души свои отдали…».

Мой собеседник мучительно кашлял, задыхался от валившего из папиросы дыма, а из глаз ручьями текли слёзы …

«Знаешь, я рядовым воевал… Но всегда думал о каждом своём командире. В чём заключался командирский героизм на войне? Первое: чтоб мы, бойцы, хотя бы разочек в сутки горячего похлебали – пусть из расчёта котелок на двоих. Втрое: чтоб бойцы хотя бы четыре часика в сутки лежа поспали – пусть в шинели и с винтовкой в обнимку. И третье, чтобы они, бойцы его, всегда верили, что за спиной его – полный порядок: мать здорова, дети сыты и жена с другим не спит. А для этого командиру надо было о каждом бойце всё знать. Кто он, откуда, чего ждал и о чём думал…»

«Награды всегда отмечали по-фронтовому. Если после боя собирались, то сначала поминали не вернувшихся. Потом, отличившийся бросал в сол-датский котелок свой новенький орден или медаль, выливал туда поллитра спирта. И командиру протягивали первому. Так положено было на фронте».

Война оглушала солдат взрывами, воем самолётов, стальным лязгом, грохотом рушащих зданий, диким ржанием лошадей, хрустом человеческих костей. Их пронзал штык, рубила сабля или кинжал, дробил приклад, переламывал осколок снаряда, мины или гранаты.

И был крик «ура!», который в следующую секунду переходил в отчаянно-тоскливое «…а-а-а!». А потом с последним выдохом к небесам отлетало вечное – «Ма-ма…».
Особенно тяжело приходилось новобранцам. В бой они шли необученными. У новых формирований оружия было в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров – наперечёт. Растерянные, испуганные, деморализованные, новобранцы гибли как мухи.
Было и такое.

«Атаковать!» – приказывали некоторые представители Ставки, когда в этом не было необходимости! «Атаковать!» – «отстукивал» телеграмму командующий фронтом из тёплого кабинета. «Твою мать! Вперёд! Не продвинешься – расстреляю! Твою мать! Атаковать! Вперёд на пулемёты! Обход с фланга? Не приказано! Выполняйте, что велят, Вашу мать!» – кричал по телефонной связи иной командир дивизии из прочного блиндажа, хотя знал, что атака бесполезна, что будут лишь новые трупы.

Хорошо если командир вверенного ему подразделения пытался продумать и подготовить атаку, проверить, сделано ли всё возможное. А часто он был просто бездарен, ленив, труслив или пьян. Часто ему не хотелось покидать безопасное укрытие и лезть под пули. Люди шли в атаку и гибли, а сидящий в укрытии «начальник» всё гнал и гнал «вперёд на пулемёты».

Удивительно различалась психология человека, идущего на штурм, и того, кто наблюдал за атакой. Тому, которому не предстояло умирать, всё казалось просто: вперёд и вперёд! И горы трупов у безымянных высот росли, росли, росли. Так готовилась будущая Победа, так уничтожались нации и народности.

А если какой-то лейтенант – командир взвода, или капитан – командир роты (что реже), видя это вопиющее безобразие, восклицал: «Нельзя же гробить людей!», то тут сразу же подключался политрук и трибунал. Позже – ещё и СМЕРШ. Один из «стукачей», а они имелись в каждом подразделении, обязательно свидетельствовал: «Да, в присутствии солдат наш командир усомнился в нашей победе». Тотчас же заполняли уже готовый бланк, куда надо было только вписать фамилию. И готово: «Расстрелять перед строем!» или «Отправить в штрафной батальон!». Так гибли самые честные, чувствовавшие свою ответственность перед обществом, командиры. А остальные – «Впе-р-р-рёд, в ата-а-а-ку!»

Командиры полка (батальона), у которых болела душа и была совесть, сами участвовали в бою и погибали. Проходил своеобразный естественный отбор. Слабонервные и чувствительные командиры не выживали. Оставались жестокие, сильные личности, способные воевать в невыносимо сложных условиях. Им был известен только один способ войны – давить массой тел. Кто-нибудь да убьёт немца. И медленно, но верно кадровые немецкие дивизии таяли.

Представим себе – вот встаёт сотня молодых парней, и бредёт по глубокому снегу под перекрёстные трассы немецких пулеметов. А немцы в тёплых дзотах сидят наглые, сытые и пьяные. Они всё предусмотрели, всё рассчитали, всё пристреляли. И били, били наших солдат, как в тире.

Между прочим, вражеским солдатам тоже было не так-то легко. И среди немецких пулемётчиков были случаи помешательства: не так просто убивать людей, идущих шеренга за шеренгой – «а они всё идут и идут, и нет им конца». «Что за странный народ вы, русские? Мы наложили вал из трупов высотою около двух метров. А ваши солдаты всё лезли и лезли под пули, карабкаясь через мертвецов, а мы всё били и били, а они всё лезли и лезли…» – делился с нами воспоминаниями в Домбае немецкий ветеран.

Путаница, неразбериха, ложь, невыполнение служебного долга, так знакомые нам в мирной жизни, на войне проявлялись ярче, чем где либо. И за всё одна плата – кровь или смерть.

Тысячи уничтоженных и разграбленных объектов, населённых пунктов. Выворачивающий душу гул приближающейся канонады, которая несёт ги-бель. Это – война. Она навсегда застыла в глазах, скорчившихся под бомбами детей.

Война потрясала криками торжествующих гитлеровцев, воплями избиваемых под пытками людей, жуткими стонами и хрипами искалеченных и умирающих.
А запахи войны? Они же отвратительны. Это гарь пожаров и смрад разлагающихся трупов людей и животных. Это тяжёлый дух немытых тел и спёртый воздух блиндажей и землянок. Вонь отхожих армейских мест и тошнотворный дым ям и крематориев, где сжигались трупы. Это запах йода и хлорки госпиталей, которые не в состоянии заглушить настоящий запах свежей крови.

На войне везде страшно. Очень страшно. Живым людям свойственно чувство страха. Часто ужас смерти переходил в проклятия. Кляли фрицев, своих командиров, господа Бога – всё кругом было заполнено страданием и ненавистью. И вот в этом кошмаре нужно было действовать: бежать, драться, убивать и быть убитым.
Представить себе отчаяние невозможно. Его поймёт лишь тот, кто сам на себе испытал необходимость просто встать и идти умирать. Не кто-нибудь другой, а именно ты, и не когда-нибудь, а сейчас, сию минуту. Туда, где тысячи пуль, которые выпустишь ты, и которые будут выпущены в тебя. Ты должен идти в пекло, где в лучшем случае тебя легко ранит, а в худшем – оторвёт руку, челюсть, выбьет глаз, либо разворотит живот и снесёт череп. Именно тебе, хотя тебе так хочется жить! Тебе, у которого, было столько надежд. Тебе, который ещё и не жил, ещё ничего не видел, не был в постели с женщиной. Тебе, у которого всё впереди, когда тебе всего 18 или 19 лет. Ты должен быть готов умереть не только сейчас, но и постоянно. Сегодня тебе повезло. Смерть прошла мимо. Но завтра опять атаковать. Опять надо умирать. И не геройски. Без оркестра и речей, в грязи, в смраде. И смерти твоей никто не заметит: ляжешь в большой штабель трупов у железной дороги или в степную пыль, а может, сгниёшь, забыт всеми в жиже липкого болота или среди камней и снега в горах.

Приучить человека к страху перед смертью невозможно. Война заставляла солдата убивать и одновременно сходить с ума от ожидания смерти. В течение долгого времени быть убийцей и жертвой в одном лице. Кто посмеет сказать, что это не страшно? На пути воюющих людей возникала масса непредвиденных препятствий. И реальных и психологических. Но когда масса людей разлагалась, возникала паника, то наступал безумный, всепоглощающий, животный страх. Последствие – как правило, – поражение и смерть.

Но насколько страшно было, пожалуй, могли рассказать только её участники. Вот только говорили они об этом как-то неохотно.
Когда автору было двадцать семь, многим его собеседникам, прошедшим через огонь и ад войны – около пятидесяти. Мы были представителями совершенно разных миров. И, всё же, к моему удивлению, с ними было проще и легче, чем со своими сверстниками. Связано ли это было с тем, какими вышли они из неописуемого ужаса войны, смерти и разрух? Было ли это благодаря сплаву гордости и мудрости, которые внесла в их души победа? Трудно ответить.

Но этих жёстких и невероятно выносливых людей отличало какое-то чувство сострадания, такая-то нежность, какие позже не встречались. Иногда в разговорах раздавался взрыв. Нет, не в буквальном смысле. Это был взрыв словесный, точнее говоря, матерный. Русское сквернословие исключительно красноречиво и богато. Мастерство, которое демонстрировали старшие собеседники, были достойны кисти Айвазовского. С помощью этого языка всё доходило доходчиво и быстро.
«Отсюда я родом, баталпашинский» – рассказывал бывший фронтовик, кузнец Валентин Антонович Д. – «В начале 1930-х нас всех загнали в колхозы. Я был совсем ещё сосунок, но помню, как брали всех. Сажали. Кулаки, говорят. Какие на хрен кулаки. Мужики зажиточные, потому что работящие, непьющие. Чего там, батя мне рассказывал: всем после революции раздали землю поровну, сколько ртов – столько земли. Одни только вкалывали, а другие ни хрена не делали. Одни зажили хорошо, а другие бездельничали. А русский мужик – что? Норовит отнять у другого, завидует тому, кто живёт лучше.

Когда пришли комиссары, пошло: мол, этот кулак, тот против Стали-на. И давай сажать, расстреливать, а хозяйство конфисковывать, обрекая их на голодную смерть, обвиняя их при этом в саботаже и вредитель-стве. Ну и слили всё к такой-то матери в колхоз. Работящих и умелых поубивали, а вместо них пришла голытьба перекатная..

По рассказам стариков очень часто «раскулачивала» местная власть. Те самые «перегибы на местах». И таких было побольше, чем с протоколом и с высылкой. А иногда раскулачивание было совсем простым - забирали живность с подворья и инвентарь в колхоз. Если промолчишь – дела не заводили.

Ну и что? Жрать стало нечего, вот что … Ха! Но зато всё было по плану. А потом, лет через семь, опять пошли аресты, но тоже по плану. Что, не веришь? А я тебе говорю – по плану. Ведь кругом враги народа, так? Кирова убили, так? Даже среди старых ленинцев нашлись предатели, так? Значит, надо быть бдительным. А тот, кто самый бдительный, он самый преданный, самый ленинец-сталинец. Вот эти «чудаки» с буквой «м» и придумали, понимаешь: кто больше разоблачит и арестует врагов народа, тот и есть самый большой патриот. Такое, видишь ли, соревнование придумали. Ордена получали за старание. Хватали всех, всё равно кого. На нашей улице половину посадили, половину, …твою мать!»

«Мой дед был раскулачен и отделался «легко» – отняли дом, имущество и выселили недалеко. Но он не перенёс удара, заболел и умер. Жертва он ре-жима или нет? Мою бабушку после смерти мужа приняли в колхоз. Она с другим колхозником везла зерно, он украл мешок – она его не выдала. Как бедняк он отделался лёгким наказанием, а «кулачка»-бабушка отправилась в Сибирь…»

Я молчал, боясь проронить хоть слово. А он всё говорил и говорил…

«В разведроте ребята у нас были отчаянные, почти все из тюрем: некоторые были отпетые, сроков было несколько. Правда, отличившихся, поначалу награждали только тех, кто дружил с командирами».

«Я в штабе немного проработал, но могу сказать, что существовало положение о наградах, в котором содержалось описание того, что нужно совершить для получения медали или ордена. Солдатам орденов в основном не давали. Штабисты, … твою мать – все в орденах самого высокого достоинства».

«Все мы расписывались на Рейхстаге, а многие считали своим долгом, как бы тебе сказать, ну, в общем, обос**ть, помочить его стены мочой. Ты не усмехайся. Ничего особенного в этом не было – любой здоровый человек справляет нужду несколько раз в день, и всем бойцам, после многочасового штурма, естественно пришлось «облегчиться» уже после затихшего боя. Так что вокруг Рейхстага невольно образовалось целое озеро. Ну, и соответствующий запах…».

«… потом в «размагниченных» частях все разбрелись кто куда. Одни спали, напившись. Другие ушли к немецким девкам – ловить триппер. Третьи, находились в санчасти, где лечили то, что уже поймали. Четвёртые организовывали посылки домой, погрузившись в спекуляции, либо просто занимались воровством. Кто-то, чёкнутый, тосковал об утраченных идеалах, изнывая от тоски. Кто-то от радости, что остался жив, пребывал в многомесячной пляске и пении. Попробуй, собери их всех! Попробуй, внуши им за 2-3 часа, что война, быть может, ещё не кончилась!»

«То, что мы не умели воевать, а просто завалили своими трупами всю Европу, – полный бред и чушь. Запад ещё тогда хотел отнять у нас нашу Победу, преувеличивая роль союзных войск. Ведь под Сталинградом, переломившим ход войны, умирали одни русские, и до Берлина союзнички «не дошли» умышленно, опять предоставив право умирать нам, штурмовавшим хорошо укреплённый город. Зато, сейчас, задай в Париже или Лондоне один-единственный вопрос – что они знают о Сталинградской битве? – все пожимают плечами» – подвёл он итог.

Когда же Валентин Антонович говорил «страшные» по тем временам ве-щи – рассказывая, например, о загранице, он подчёркивал, что там жили лучше нас и до войны и во время войны и даже, после её окончания! Как же это так получилось? Я был воспитан в духе патриотизма, и многое мне было не понятно. И только намного позже понял, как был прав кузнец, что построение коммунизма – это «миф и гиблое дело»!

Записные книжки сохранили выдержки разговоров и с другими, тогда ещё живыми участниками войны. И не верить тем женщинам и мужчинам было нельзя.
«В политотделе дивизии был майор М. – он всех нас девушек-связисток прошёл, всех потряс: кто поддался, того в штабе оставлял».

«Не верю, когда рассказывают про то, что артисты приезжали на передовую. У нас никогда не было артистов. Мы всегда были на передовой, для нас штаб дивизии – глубокий тыл».

«Был у нас еврей – командир танка, имел два ордена Красного Знамени. Пришли в Германию – как начал он всех прикладом лупить: и женщин, и детей. Сам он был из Белоруссии. Из родных никого не осталось – всех жи-вьём сожгли. Он поклялся: «Приеду в Германию, всех буду бить…». Его по-том в штрафбат отправили».
«За всю войну гимнастёрку мне один раз поменяли после Курской дуги, она была уже белая от пота».

«Часть полка прибыла после Сталинграда: нервы у них были никудышные. При любом обстреле сразу же падали на землю. Не хотели больше рисковать».

«Однажды в Германии мы собирались брать небольшой городишко. Подъезжаем. Видим – вокруг него уже наши залегли. Много пехоты, и у всех блестят погоны. Мы так и ахнули! Оказалось, что офицеры-штрафники будут брать этот городок вместо нас».

«С Германии я ехал на крыше эшелона. У меня был только мешок с продуктами – то, что нам выписали. Целыми днями лежал на крыше с ребятами. Я там загорал и сгорел. Ехали мы очень долго. Когда приехали на Белорусский вокзал, мой сосед встретил там свою дочь, которая почти месяц ехала с ним на этом же поезде…»
«Запомнилось, что 2 мая 1945-го для нас закончилась война. Картина перед глазами: руины и нескончаемый поток пленных, а к ним присоединяются девушки, женщины с котомочками, идут за своими любимыми, становятся в строй…»

«Я был молодой, многое не понимал. Помню, как наш лейтенант застрелился, узнав, что у него сифилис. И всё это происходило в победном Берлине! У меня до сих пор в голове не укладывается. Потом, его мать ко мне приходила. А что я мог сказать? Погиб…»

«На передовую я на своей полуторке ездила вдвоём с подругой. Туда везём снаряды, обратно – раненых. Я была далеко от любви – несимпатичная… Хамства видела много. Командир роты выстроит и начинает матом: «Вы такие…!» Как хотел, так и называл. Даже танкисты возмущались. А за что обзывал, спроси?

…Бань у нас не было. Зимой уходили в лес. Принимали там женский туалет. Спали на елках. Хлеб и сухари у меня всегда были пропитаны бензином».

Отец мой, Павел Николаевич, был мастер на всякие рассказы, а вот про войну рассказывать не любил.

Имевшего семиклассное образование – приличное для тех лет, на фронт отца призвали в феврале 1943-го после изгнания нацистов. Но сначала его, как и многих других, привлекли к захоронению и сжиганию замёрзших трупов советских и немецких солдат. Приближавшая весенняя оттепель грозила их разложением и эпидемией. Когда фронт стремительно покатился от Сталинграда на запад, многие из этих солдат погибли в бою во время наступления. Другие же, лежа в снегу ранеными и без сознания, в метель были раздавлены танками во время их стремительного движения на Запад.

Отец рассказывал, что для него участие в военных действиях на фронте были ерундой, по сравнению с тем, что он пережил в сталинградской степи.
Когда наступила весна, из подтаявших сугробов торчали ноги мертвецов. Чтобы не вспыхнула эпидемия, нужно было очистить степь от трупов.

Некоторых покойников стаскивали в ямы и воронки, присыпали их землёй и известью во избежание заразы. Если рядом были траншеи, то бросали в них, и они становились братскими могилами, если голая степь… тела бросали как дрова. Гарь костров и зловоние горящих трупов людей (у человечины свой отвратительный запах) остались в его памяти на всю жизнь. Это не были похороны, это была «очистка местности от трупов». «Скажу откровенно, что более жёсткого зрелища, я в своей жизни не видел. Прошло уже более 50 лет, а в зрительной памяти сохранились даже мелочи. Когда потеплело, трупы находили по приторному запаху. Их чем-то поливали. И поджигали. Создавалось впечатление, что они шевелят руками и ногами и таким образом противятся сжиганию…».

Мёртвых немцев приказывали собирать в штабеля и сжигать. Ещё он видел, что немцы, на перекрестках дорог, в качестве указателей, втыкали в сугробы замёрзшие тела убитых красноармейцев. Ногами вверх.

Отец рассказывал, что на фронте с почестями хоронили в основном офицерский состав. С остальными особо не церемонились. Мертвецами даже гатили болото, делали из них укрытия, отдыхали, сидя на мёртвых телах. После боёв их сваливали в воронки от снарядов и присыпали землёй похоронные команды. Либо бойцы гнили там, где застала смерть. Говорить об этом было опасно, могли поставить к стенке «за пораженчество».

К концу войны трупы уже не скапливались в одном месте, а равномерно распределялись по Германии по мере нашего быстрого продвижения вперёд. К тому же их тотчас же хоронили. За четыре года войны наладили многое, в том числе и погребение.

Отец был пулемётчиком во 2-й роте 2-го станкового батальона в 105-м гвардейском Сегедском орденов Суворова III степени и Александра Невского стрелковом полку 34-й гвардейской стрелковой Енакиевской, Краснознаменной, ордена Кутузова дивизии 31-го гвардейского СК. С этим корпусом, который входил сначала в состав 28А, а затем 46А, отец участвовал в прорыве оборонительных рубежей противника на реках Миус и Молочная (Ростовская область), в Донбасской операции, форсировании Днепра и освобождении некоторой территории Украины. А вот Кишинёв, Одессу, Венгрию и Австрию дивизия освобождала уже без отца.

В начале февраля 1944-го при освобождении пос. Апостолово Днепропетровской области пулемётная очередь прошила отца сверху донизу. Результат – пять ранений: в обе руки и обе ноги. Глубокие впадины от пуль остались у него на всю жизнь. Когда он лежал в снегу украинской степи, к нему подошли два волка. Обнюхали и …ушли. Волки и были его последними «боевыми товарищами» на войне. После того как его в беспамятстве подобрали санитары, отец более полугода отлёживался в госпиталях, и в конце 1944-го он, 20-летний гвардии сержант, был комиссован подчистую инвалидом.

Получается, что если бы пулемётная очередь прошла по центру тела отца и волки не прошли бы мимо – не было бы и меня на свете, не было бы и этой книги.

«Знаешь, сынок, на войне всё одно, и тоже, как на работе. Постепенно привыкал. Знал куда упадёт мина, когда лучше стрелять из пулемёта, прожаривал бельё, не дожидаясь вошебойки».

«Я моментально обовшивел – так, что прекрасные крошки сотнями бегали не только по белью, но и сверху, по шинели. Жирную вошь с крестом на спине у нас называли тогда «КВ» – в честь тяжёлого танка. А то, что сам-то танк был назван в честь полководца Климента Ворошилова, забывали. Можно было и пострадать. О бане речи не было, так как жили на снегу, на морозе. У нас не было даже запасного белья. Позже, когда научились быстро строить бани, вшей вывели, но не всех, конечно, а лишь те скопления, которые одолевали нас зимою. Теперь оставалось по 2-3 вошки на брата, и это было сносно. Каждое утро их вылавливали сообща, построившись не лужайке в круг. В штабных документах это называлось «проверка на группу «О». Всё было засекречено от врага, всё было военной тайной».
«В пехоте, во время активных действий человек остаётся жив в среднем неделю. Затем он обязательно получает ранение или его убивают. Поэтому пехотные дивизии сменили своих солдат по многу раз, сохранив лишь номера».

«Ты стрелял?» – «Стрелял», – отвечал отец. – «А немцев много убил?»

– «А я не знаю. Может много, а может, и нет», – «Как же так?» – недоумевал я. – «А они всегда как будто строем шли, а я их из пулемёта. Какие-то падали, какие-то нет. У нас тоже самое происходило. Потом отходили – или они, или мы. Всё одно и то же. Очень долго в окопах сидели. С апреля по август 1943-го. В районе Матвеева Кургана вдоль реки Миус вся земля была ими изрыта… Крепкий это был орешек! Пожалуй, немецкий генерал Штаубе в какой-то мере был прав. Он докладывал Гитлеру, который посетил тот участок обороны, что Миус-фронт – стальной пояс, преградивший путь большевикам. «Штурмовать укрепления Миус-фронта равносильно попытке пробить головой гранитную стену», – эти слова недавно вычитал в журнале. У гитлеровцев там были десятки километров противотанковых рвов, железобетонные казематы, доты и дзоты. Два года возводили немцы укрепления на Миусе. Но и мы за пять месяцев, что стояли там не сидели без дела. Траншейная система обороны нашего полка насчитывала 27 километров. У нас даже свой подземный клуб в одном из батальонов был с пятью накатами над ним. Там показывали кинофильмы, давали концерты. И это всё в кило-метре от врага! Жаль моих земляков. Они погибли, так и не узнав, чем это кончилось…»
«Звук самолёта вызывает у меня всегда одну и ту же реакцию: глаза до сих пор лихорадочно ищут укрытие. Видимо какие-то рефлексы, выработавшиеся на войне, неистребимо, на всю жизнь вошли в мою плоть и кровь».

«Да, – подумал я, – война всегда с ним».

Что ещё запомнилось? Песня, которую пел мой отец с друзьями-фронтовиками, отмечая День Победы. Кто автор слов – не знаю. Знаю, что песня родилась в 1943-м. Как мне кажется, она стала их своеобразным «гимном». Весьма знаменитую в годы войны, разошедшуюся по фронтам, эту песню в после сталинские годы убрали их эфира. Она осталась разве что в ветеранских застольях. Было впечатление, что причиной служили последние куплеты:

«Выпьем и чокнемся кружками стоя мы
Между друзей боевых,
Выпьем за мужество павших героев,
Выпьем за встречу живых.
Редко теперь уж встречаться мы стали,
Выжившие под огнём…
Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,
Выпьем и снова нальём!
Выпьем за то, чтоб ещё крепче стали мы,
Выпьем за то, чем живём.
Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,
Выпьем – и снова нальём!»

У каждого из них была своя судьба, и история страны каждому виделась по-разному. Вглядываясь в прошедшую уже жизнь отца и его друзей, я и сейчас затрудняюсь определить, можно ли её назвать счастливой

Не любил рассказывать о войне и тесть Иван Константинович Ткаченко. Лишь однажды на рыбалке, выпив спиртного, он, инвалид I группы, рассказал, как в начале ноября 1943 г., во время налёта немецких самолётов, едва не утонул в ледяной воде при форсировании Днепра в районе Киева.

«Однажды ночью, измученные, мы подошли к какому-то заброшенному зданию, похожему на школу. В пустых комнатах было теплей, чем на снегу, была солома и какие-то солдаты. Мы улеглись рядом и тотчас уснули. Потом кто-то проснулся и разглядел: спим рядом с немцами! Все вскочили. В темноте началась стрельба, потасовка, шум, крики, стоны, брань. Я получил вскользь удар штыком (в санчасть не пошёл; рана сама заросла недели через две), сам ударил кого-то ножом. Потом все разбежались в разные стороны, лязгая зубами. Всем стало жарко».

Сосед Мухамед Хаджимов был старше моего отца. Низкорослый, немного кривоногий, морщинистый, но совершенно без усов, что не свойственно горцам, он был квалифицированным газоэлектросварщиком. «Образования у меня нет, поэтому работаю руками, а не головой» – часто оправдывался он перед мальчишками на улице.

В последние годы жизни совершенно трезвым его можно было увидеть редко. Говорили, что от полученного на фронте ранения, у него сильно болела голова. И тогда он прятался в маленький сарайчик, где наливал в миску водки, крошил туда чёрный хлеб, резал репчатый лук, добавлял подсолнечного масла «для запаха» и хлебал это нехитрое, но бодрящее «лекарство» деревянной ложкой. После этого ему заметно легчало.

Когда в юношеские годы я проживал в родительском доме, то с дядей Мишей (так мы его звали) часто играл в шахматы. От этого увлечения мы оба получали удовлетворение. Переставляя фигуры, непременно разговаривали. Как и у многих фронтовиков, самым ярким событием его жизни была война. Что интересно, если он пребывал в состоянии «сильно выпимши», то держал язык за зубами и разговора не получалось.

Его рассказы о войне были настолько не похожи на всё, что я о ней слышал, что не только удивляли, они пугали меня. За ними угадывалось нечто, способное разорвать сердце. Он был неплохой рассказчик – не терял нити повествования, повторялся нечасто, понимал значение детали. Он очень мало говорил о себе. Не приписывал себе никаких подвигов. У него была своя тема.

Как расплавленный металл, в нём клокотала боль: «Представляешь? В лоб, на пулемёты. Всегда одно и то же. В 41-м, в 42-м, в 45-м. В лоб на пулемёты... К празднику, спьяну, со страху перед особым отделом, во исполнение безграмотного приказа. Напуганные насмерть в 1937-1938 годах, до спинного мозга парализованные страхом, неспособные брать на себя ответственность (в 1941-м – почти все, в 1943-м – по преимуществу), наши отцы-командиры без толку щедро проливали солдатскую кровь…».

«…Брали деревушку, стоящую на пригорке. У нас во взводе был справный солдат. Смекалистый. Ещё в финскую воевал. А главное – местный. Так вот он сказал: «Дайте мне солдат, я их скрытно проведу в тыл к немцам». Так нет! Как же! Будут они маневрировать! В лоб, на пулемёты, положили весь батальон. Лежали как валки на покосе. А немцы ночью сами ушли».

Глаза его преображались, и маленькие слёзы криво текли по его морщинистым щекам. От его рассказов на душе было тяжело. Будто сам лежал там, на виду, на самом пекле, у этого проклятого пригорка, не смея поднять головы под кинжальным огнём беспощадных, не знающих устали немецких пулемётов.

«Как же так? – страдал я. – А «Смелые люди»? А «Падение Берлина»? А «Два бойца»? В этих фильмах всё было не так. Смущал меня только фильм «Александр Матросов». Там как раз и было показано это «в лоб, на пулемёты». Зачем слушаю этого выпивоху, которого считал «контрой»? Подозревать, что среди его предков были «белые» князья, вроде бы не было достаточных оснований, но, тем менее, когда я говорил ему, что победа коммунизма неизбежна, как восход солнца, он только вздыхал: «Не дай Аллах».

Порассудив, я пришёл к выводу: сосед дядя Миша – не враг, а политически дремучий старик, блуждающий «в потёмках классового невежества». Но нутром, и умом я понимал, что то, что он рассказывал, на той отвратительной войне было.

Не любили говорить о войне также уже покойные бывшие соседи Владимир Иванович Васильев, он воевал пехотинцем, и бывший лётчик Борис Иванович Завьялов. Оба они – инженеры. Только первый работал на «холодмаше», а второй – на химзаводе.

Как-то у Васильева, на свадьбе его дочери, уединившись от всех, удалось побеседовать с гл. механиком ЧЗХМ Василием Игнатьевичем Сёминым. Он ушёл из жизни, когда ему было чуть более пятидесяти. Я всегда удивлялся – такой молодой и столько орденов! В 1942-м он воевал в Крыму, а потом за свои «художества» («дал в морду подлецу-офицеру») он, черноморский моряк, угодил в штрафную роту, где на Малой Земле в смертельных боях «искупал свою вину кровью».

«Окопная правда» подвыпившего и разоткровенничавшегося бывшего фронтовика никак не сходилась с правдой генеральских мемуаров, с правдой штабов, сводок Информбюро, газетных очерков. Он рассказал о той войне в Крыму, которую не показывали в кино и о которой нигде не писали.

У него была своя горькая правда наших драпающих частей, потерявших управление, правда окружённых дивизий, когда в плен попадали тысячами, правда преступных приказов командиров, которые боялись своих начальников было больше, чем противника.

Сёмин рассказывал, как из-за бездарности командиров рота за ротой шли на огонь немцев, а те истребляли наших солдат подчистую. Командиров наших бравых, исполнительных и не возражающих против начальства, потери не смущали. Любой ценой, но взять! Добрались до немецких проволочных заграждений. Оказалось, резать их нечем из-за отсутствия ножниц. Но приказ требует – любой ценой. Надо начинать атаку в пять утра, а тут выясняется, что часов ни у кого нет…

«Выйдя на нейтральную полосу, мы вовсе не кричали «За Родину! За Сталина!», как пишут в романах. На передовой слышен был хриплый вой и густая матерная брань, пока пули и осколки не затыкали орущие глотки. Политруки пытались вбить это в наши головы, но в атаках их не было. Всё это накипь…. Но если бы кто-то сказал нам тогда, что из-за Сталина мы терпим поражения, мы бы того пристрелили как пособника Геббельса».

«Конечно же, шли в атаку не все, хотя и большинство. Тут вступал политрук в основной своей роли: тыча наганом в рожи, он гнал робких вперёд… Были дезертиры. Их ловили, выстраивали полк буквой «П» и без разговоров тут же расстреливали перед строем, чтобы другим было неповадно… Карательные органы работали у нас исправно…

После такой профилактической политработы появлялся страх перед НКВД и политруками – больший, чем перед немцами. Страх заставлял солдат идти вперёд. На это и рассчитывали наши комиссары и политруки, руководимые начальством мудрой партии, руководителя и организатора наших побед. Расстреливали, конечно, и после неудачного боя».

Ветерана подавляла мелкая несправедливость, подлость ближнего, разгул пороков и господство грубой силы….

«Опухшие от голода, мы хлебали пустую баланду – вода с водою, а рядом офицеры ели сливочное масло. Им полагался спецпаёк (масло, галеты, консервы), к тому же для них ещё завскладом воровал продукты из солдатского котла.

У немцев же от солдата до генерала меню было одинаковое и очень хорошее. В каждой дивизии была рота колбасников, изготовлявшая различные мясные изделия. Продукты и вина везли со всех концов Европы.

Позже военный паёк и у нас был хорош: в день полагалось 900 граммов хлеба зимой и 800 летом, 180 граммов крупы, мясо, 35 граммов сахара, 100 граммов водки в период боёв. Если эти продукты доходили до рядового состава, минуя посредников, он быстро становился гладким, довольным, ублажённым. Но как всегда – у нас много хороших начинаний, идей, замыслов, которые на практике обращаются в «пшик». Еда не всегда была в наличии. Кроме того её крали без стыда и совести, кто только мог. Младший по чину должен был помалкивать и терпеть. Такова уж его доля».

«Что касается одежды, была она на фронте хоть и простая, грубая, но тёплая и удобная. На это обижаться не приходилось. Предусмотрительные немцы ничего подобного не имели и всегда сильно мёрзли.

…Когда немцы почти захватили Сталинград и стояли у стен Моздока, резко возросла поставка оружия и снаряжения союзниками через Иран. Именно она сыграла немалую роль в обороне на берегах Волги и горах Кавказа. Но ещё большую роль она сыграла в подготовке и проведении наступления, в ходе которого нашими войсками был освобождён весь Северный Кавказ с Ростовом.

…Оружие у немцев и у нас было неплохое, однако немцы были лучше обучены и не лезли зря под пули. Каждый солдат Вермахта отлично стрелял, умел быстро окопаться и оценить обстановку…

…Немцы знали всё о передвижениях наших войск, об их составе и численности. У них была отличная авиаразведка, радиоперехват и многое другое. Обычно два немецких полка из состава дивизии находились на передовой, третий же отдыхал на тыловой базе, приводил себя в порядок, мылясь в бане. Затем полки менялись. Мы же подолгу гнили в траншеях. В тыл выводили лишь совсем обескровленные части, от которых оставался только номер».

«Если бы немцы заполнили наши штабы шпионами, а войска диверсантами, если бы было массовое предательство и враги разработали бы детальный план развала нашей армии, они не достигли бы того эффекта, который был результатом идиотизма, тупости, безответственности начальства и беспомощной покорности рядовых солдат. И это было всюду».

«На войне особенно отчётливо проявлялась подлость… Как в мирное время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей, так и на фронте происходило то же самое…Только в ещё более открытой омерзительной форме…».

Да, война – это жестокость. На ней с людьми что-то происходило, что-то ломалось внутри, в сознании. Так было всегда. Над населением захваченных населённых пунктов всегда расправлялись самым зверским образом. Все воюющие стороны. Если своя собственная жизнь больше не стоила ни гроша, то чужая – тем более. Отомстить за голод, лишения, трудности войны, погибших товарищей. Отомстить «впрок» за самого себя. Как знать, не сегодня, так завтра такая же участь ожидает и тебя. Способов убийств – тысячи…

Война была связана с беспорядком, хаосом и упущениями. Мы воевали бездарно, непрофессионально, глупо и расточительно. Только один при-мер. За всю войну мы израсходовали 775,6 млн. штук (!!!) снарядов и мин. Общие же безвозвратные людские потери вооружённых сил Вермахта за всю войну составили убитыми 8,6 млн. и ранеными 18 млн. Если посчитать, то на одного нацистского солдата тратилось по 29 снарядов! Но это ведь ерунда. Очень много гитлеровцев погибло от пуль, авиационных бомб, советского штыка и т. п.

Вот и получается, что фактически наша артиллерия молотила по пустым площадям, а иногда и по своим! Несмотря на то, что снарядов в бою всегда не хватало. Мы позволяли немцам убивать и убивать себя без конца. Понятно: сплошь и рядом невозможно сделать всё так, как намечено. На войне всё очень просто. Но, самое простое, оно-то и было трудным.

У войны было много лиц. Даже детское, хотя детишкам на войне де-лать нечего. И если там нашлось для них дело, то это несчастье, беда, и по-вода для восхищения и подражания тут нет. Просто – низкий поклон им за все страдания. Лето 1941 года выдалось тогда очень жарким. Все улицы были в цветах и яблоках, а живность прогуливалась по дорожкам между заборами. О том, что началась война, все, конечно знали, но дети ещё не понимали, что это такое, потому продолжали жить беспечно.

Войну они пережили, прислушиваясь к сводкам фронта, звучавшим из черной тарелки знакомым голосом Левитана. Ликовали при слове «освободили» и затихали при слове «оставили». Это так всё понятно было и детям. Пацаны без конца вели игру в войну. И до прихода оккупантов, и после их изгнания. Немцы для них всегда были фрицы. На тетрадных клетчатых листках ими обычно рисовались танки и зенитки, и, держа рисунок в руках, тарахтя, они изображали, что громили фрицев, которые где-то под ногами у них на полу. Рисовали и самолёты. Получалось что-то среднее между птицей и крестом, и тоже «бомбили» фрицев.

Ещё одно лицо – женское. Услышав слово «женщина», мы представляем смеющуюся с искрящимися жизнью глазами девушку в летнем платьице. Есть и другие слова – мать, сестра, жена, подруга.

Вздрагивает ли у нас сердце в сутолоке нынешних будней? Скажем, при взгляде на старушку, медленно и с некоторым трудом проходящую по обшарпанному салону автобуса или троллейбуса с тростью в руках. Только что на неё орал водитель «пошевеливайся, не задерживайся в дверях». По кроткому взгляду старушки, обращённому в себя и в свои мысли, кажется, можно прочитать невысказанное, мол, «и не такое приходилось встречать». Достоинство и красота души, которые сложно описать словами, светятся изнутри. Какими токами питалась её душа и не иссохла, не очерствела, а сохранила свою прелесть?
А ведь это они, ныне 80–90-летние старушки, проживали в Черкесске в грязи войны, в атмосфере убийства и смерти, немыслимых физических нагрузок. Мужчины не зря говорили: «Войну в тылу выиграли женщины».

А ещё на той страшной войне ХХ века женщинам пришлось стать солдатами.
Да-да, у войны было женское лицо. Некрасивое, страшное и суровое. С нахмуренными бровями, потрескавшимися губами, изуродованной солдат-ской стрижкой.
Ремесло воина с древности было делом мужским. И им женщины не должны заниматься. Но как бы противоестественно ни выглядела женщина на войне и насколько абсурдно ни смотрелось оружие в женских руках, это всё же можно объяснить.

Всё дело в том, что война – это всё же не ремесло, а гигантское бедствие, которое вторгается в жизнь каждого человека. «На войне как на войне». Наравне с мужчинами женщины сражались за свою Родину, мстили за погибших мужей, братьев и отцов, за свою поруганную честь, защищали своих детей.

До Великой Отечественной войны женщины в частях РККА не служили. Первыми на службу в августе 1941-го заступили медицинские работницы: развёртывались медсанбаты, полевые подвижные госпитали, эвакогоспитали и санитарные эшелоны, в которых служили молоденькие медсёстры, врачи и санитарки.

После них стали призывать связисток, телефонисток и радисток. Дошло до того, что почти все зенитные части были укомплектованы девушками и молодыми незамужними женщинами в возрасте от 18 до 25 лет. И уж потом стали формировать женские авиационные полки.

В 1943 г. в Красной Армии служили в разное время от 2 до 2,5 миллиона девушек и женщин.

«Мужественные» женщины проявили себя не только в партизанских отрядах и подполье, не только спасали и перевязывали. Они водили автомобили, танки и самолёты, работали на рациях, стреляли из зениток, пулемётов и снайперских винтовок. Они бомбили, подрывали мосты, ходили разведку, брали языка. Природа упрямо заявляла о готовности зачинать жизнь, рожать. Но вместо этого приходилось убивать. Не женское это дело – убивать. Но они убивали врага, пришедшего на их землю, в их дом. Убивали, чтобы скорее закончилась война. И только под мирным небом можно заводить детей.

Эти хрупкие создания рыли окопы, тушили пожары, ползали в грязи, подносили трёхпудовые бомбы к мортирам и бомбардировщикам, прыгали в ледяную морскую воду с десантных катеров. По локоть в крови, среди стонов, проклятий и десятиэтажной матерщины, они ковырялись в телах раненых, вынимая оттуда пули и осколки. Стирали тысячи тонн завшивленного солдатского белья. Они всё тогда могли: и спать в воронке рядом с убитым, и, перенося тупую боль, лежать в луже собственной крови и переносить её запах. В снегу он был почему-то особенно сильным.

Если уж говорить о войне всю правду, то нельзя не упомянуть о насилии женщин, об обнажённых женщинах, окружённых гогочущей вражеской солдатнёй или местными полицаями. В самом Черкесске такие факты автору не известны, но в других населенных пунктах страны они ведь были.

Изнасилование считается одним из самых тяжёлых преступлений, и в подразделениях Вермахта, да и РККА, строго наказывали насильников. Но разве за всеми уследишь? В том и заключался ужас войны, что она из нормальных людей делала извращенцев и насильников.

Беспомощность, отчаяние, унижение, страх, отвращение, боль… Тысячи и тысячи женщин проклинали в те моменты природу, по воле которой они родились женщинами. Женщин просто насиловали и насиловали до смерти. Насиловали и потом убивали. Или сначала убивали, а потом насиловали. Иногда насиловали во время смертельной агонии жертвы.

Психологи-криминалисты уже давно установили, что изнасилование, как правило, объясняется не желанием получить сексуальное удовлетворение, а жаждой власти, стремлением подчеркнуть своё превосходство над более слабым человеком – путём его унижения, чувством мести.

В борьбе с внешним врагом соблюдалась хоть какая-то ясность: там – чужие, им в руки лучше не попадаться, здесь – свои, которые защитят, не обидят. Хотя среди своих тоже встречались насильники. А вот в условиях гражданской войны женщина, как правило, становилась добычей обеих сторон: и белых и красных.
В ходе подготовки рукописи данной книги, перед глазами автора про-мелькнули сотни довоенных и военных фотографий, на которых они, эти нынешние старушки, были изображены ещё молодыми. Эти снимки всегда хотелось рассматривать во всех подробностях.

Не было у девушек того времени модных журналов под рукой. И фильмы им помнились только довоенные. Но всмотритесь, модная по тем временам причёска из русых волос, без вычурности. Всего два-три движения гребёнкой. Отутюженное платье, сшитое из льняного или хлопкового полотна на старенькой швейной машинке с продолговатым челноком. На груди – значок «Ударник Сталинского призыва». Взгляд открытый и светлый, лёгкий наклон головы. Достоинство девичьей красоты.
Запомните: это они, красавицы, неприметные сегодня с виду старушки, давали неизбывную силу своей Родине стойко переносить все напасти.
Поклон вам, красавицы Черкесска!

Испокон веков люди использовали на войне животных. ХХ век не составил исключение. Преданные только своему хозяину, в боях на фронтах Отечественной войны, погибали тысячи бессловесных «братьев наших меньших». Об использовании животных в качестве пищи и сырья для снаряжения армий говорить не будем. Тут всё ясно. Однако тысячи лошадей, собак, верблюдов, оленей, ослов, мул, кошек, дельфинов, голубей вместе с людьми также прошли ещё и через изнурительный труд, голод и смерть. Человек (настоящий зверь – это он) некоторых из них сначала приручил, а затем использовал в различных ситуациях войны. Например, подвязывал под брюхо собаки мину и науськивал на танки.

Сегодня, спустя 70 лет после завершения Великой Отечественной войны, кровавая война идёт на Юго-Востоке Украины. Мариуполь, Донецк и Луганск находятся не так уж далеко от Таганрога, где ныне проживает автор.

В новостях ТВ часто показывают кадры с этой войны. Страшные. Живой безобразный обрубок, некогда бывший человеком, грызёт собака. Беременная женщина с разорванным животом. Сожжённое безобразное лицо ополченца. Неподвижно-мёртвые глаза парня, в которые кто-то влюблялся.

Разве можно остаться равнодушным, увидев фото этой плачущей девочки, сидящей рядом с трупом убитой матери, или фото мужчины, кричащего от ужаса. Это и есть война. Нынешняя, современная, злая и подлая.

Вспоминая массовые расстрелы людей в Черкесске, вспоминаю одно стихотворение:

Их расстреляли на рассвете, когда ещё белела мгла.
Там были женщины и дети и эта девочка была.
Сперва, велели всем раздеться, а после встать ко рву спиной,
Но прозвучал вдруг голос детский, наивный, чистый и живой:
«Чулочки тоже снять мне, дядя?» Не упрекая, не грозя,
Смотрели, словно в душу глядя, трёхлетней девочки глаза.
«Чулочки - тоже!» И смятением на миг эсэсовец объят.
Рука сама собой в мгновенье вдруг опускает автомат.
Овеян он невольной дрожью, проснулась в ужасе душа.
Нет! Он её убить не может, но дал он очередь спеша…
Упала девочка в чулочках. Снять не успела, не смогла.
Солдат, солдат! Что если б дочка твоя вот так же здесь легла?
И это маленькое сердце пробито пулею твоей!
Ты – Человек, не просто немец! Или ты ведь зверь среди людей?!
… Шагал эсэсовец угрюмо к заре, не поднимая глаз.
Впервые может эта дума в мозгу отравленном зажглась.
И всюду взгляд светился синий, и всюду слышалось опять,
И не забудется поныне: «Чулочки, дядя, тоже снять?»
Их написал татарский поэт, погибший в концлагере Муса Джалиль

А ведь что-то подобное наблюдалось в течение пяти месяцев 1942-1943 гг. и в городе Черкесске. Голод, смерть, отчаянное противостояние оккупантам. Очереди за хлебом, делёжка продуктами питания с близкими, потеря родных. Всё это было… Основная масса жителей тогда стремилась к одному: добыть пропитание для себя и своей семьи, чтобы не умереть с голоду, достать хоть немного дров или угля, сохранить тёплые вещи, чтобы не погибнуть от холода, не попасть под пули (безразлично – немецкие или советские) и в руки садистов.

Ради справедливости, необходимо отметить, что во время войны типы, склонные к садизму и способные выполнять любой приказ, нередко встречались с обеих воюющих сторон. В состав зондеркоманд СД, например, проходил своеобразный и тщательный отбор тех, кому в радость было мучить людей, кто, не дрогнув, мог разбить голову младенца о каменную стену и выстрелом в голову отправить на тот свет его мать. Короче говоря, тех, кто по своим морально-психологическим качествам годился для грязной работы – быть палачом и убийцей.

Берёзовые кресты на могилах немецких палачей с надписями на непонятном чужом языке быстро подгнили и куда-то исчезли. А вскоре исчезли и сами могилы. О них вспоминали лишь люди, которые были в оккупации.

Но некоторые жители Черкесска помнили и о том, что достойные люди были и в Вермахте: и среди рядовых чинов, и среди офицеров Может быть, немецкие военнослужащие помогали местным жителям из-за своих антифашистских убеждений, может, надеялись, что оказавшись в плену, спасут собственную жизнь. Может, были, просто порядочными людьми.

Сегодня нашим внукам и внучкам, трудно представить какими они были, их прабабушки и прапрабабушки, прадедушки и прапрадедушки? Как жили, о чём думали, что одевали, во что верили, почему совершали те или иные поступки? Что заставляло их чувствовать себя счастливыми, к чему они стремились? Как бы хотелось теперь воскресить многие разговоры с ними, поговорить с ними по-взрослому, задать тысячу вопросов, услышать ответы! Увы, поздно.

После встреч и бесед с бывшими фронтовиками и жителями города, пережившими оккупацию Черкесска, война представлялась какой-то другой. Как в кошмарном сне, что невозможно передать словами, а можно только почувствовать, открывался ад. Романтика куда-то ушла. И будто бы лично заглядывал в глаза самой смерти.
Ряды печных труб сгоревших домов, братские могилы, виселицы и дымящиеся воронки от бомб и снарядов, «рвы смерти» с трупами расстрелянных или задушенных газом. И трупы, трупы, трупы…

Вы видели когда-нибудь женщин, одна за другой, бросающихся со стоном на человеческие останки, целующих пустые, отдающие мертвечиной глазницы, гладивших безволосые, обгоревшие, уродливые головы? Вот это и есть война.

Толпы людей находились после освобождения Черкесска на северной окраине города, под Пятигорской горой и на Базарной площади у груды трупов в беспорядке и без счёта сложенных на мёрзлой земле.

Сотни голов, мужских и женских, старушечьих и детских, склонялись перед сотнями лежащих трупов гражданских и военных лиц. Многие из них лежали с открытыми глазами, упрямо глядевшими в синее, опять озарённое солнцем небо Черкесска, и, казалось, проклинали его за роковой обман, который дал лишь смерть, месть, злобу и вечное проклятие нацистским убийцам.

Не было слышно ни рыданий, ни обычной болтовни, ни споров, ни даже ропота. Было лишь одно суровое, покорное и молчаливое ожидание – подойти и заглянуть в десятки мёртвых, синих, жёлтых, обезображенных и окровавленных лиц, чтобы найти близкое, знакомое, может быть, милое, любимое, бессмертное в душе и сердце.
Всматривался один, другой, четвёртый, десятый. Осматривали, крепко стиснув зубы, морща лица. Еле слышно произносили внутренние стоны. Некоторые, осмотревшись, вдруг светлели в лице и, поднявши лица к небу, крестились и облегчённо произносили: «Нету!.. Слава те, Господи!..»

Автору рассказывали, как одна пожилая женщина, с сухим, изнурённым застарелым голодом и сморщенным годами лицом, почему-то не стала всех оглядывать. Точно сердце у неё чуяло. Она пошла прямо к середине, к чёрной фуфайке, к бледно-жёлтому безусому лицу, прикрытому дешёвой шапкой. Подошла, взяла шапку в руки, судорожно прижала её к груди, подняла руки к ясному, голубому небу и с угрозой, исступленно, без слёз закричала: «Да когда же кончится эта проклятая война?!»

И многие, стоявшие вокруг люди, услышав этот материнский вопль, в сильный мороз сняли шапки и набожно перекрестились…
Как никогда, в горожанах пробуждалось молитвенное благоговение перед теми павшими, погибшими, замученными, истощёнными и униженными людьми, жизнью, здоровьем и кровью которых куплен этот исторический момент освобождения города Черкесска. А в душе всё-таки жила неистребимая мечта о том, что рано или поздно, но война закончится.

Мы и последующие поколения должны знать и помнить, какое страшное лицо было у войны. Помнить фамилии тех, кому пришлось погибнуть и тех, кому посчастливилось выжить. Ради неё. Ради Победы. Ведь забытая история, увы, имеет особенность повторяться.
В той тетрадке, где сохранилась запись разговора с И. Патиком, автор увидел запись беседы ещё с двумя «холодмашевцами». Сейчас задал бы им уйму вопросов. Но их тоже уже нет в живых.

Владимир Куропятников вспоминал:

«Моя мама в тот день, как обычно, рано утром ушла на завод «Молот», а я остался дома. Вдруг слышу, где-то в центральной части Черкесска началась стрельба. Что такое? Наши давно уже в Германии, а тут – стрельба! Выбежал из дома, вижу: наши соседи, просто незнакомые люди, обнимаются и кричат: «Победа!», «Конец войне!», «Германия капитулировала!». Я побежал на завод, а там – праздник. Конторские и рабочие обнимаются, целуются, радуются: «Победа!», «Победа!». Да, прекрасный был день!

Кем мы были тогда? Учились в ремесленном училище и работали на заводе. Ходили строем, подражая нашим солдатам. Своего военрука очень уважали.
Завод «Молот» был почти полностью в запустении, поэтому нам приходилось не только слесарить, но и быть подсобными рабочими. Не гнушались никакой работы».
«Я росла в хорошей семье – рассказывала Екатерина Евланова (по мужу Воронова), – училась, в школе, даже танцами занималась. Планы строила. Война порушила всё! Хорошо помню, как был растиражирован и всюду наклеен плакат-листовка «Родина-мать зовёт!». А осовремененный плакат «Ты чем помог фронту?» переделанный из плаката времён Гражданской войны «Ты записался добровольцем?» смотрел на нас с многих улиц Черкесска до конца войны».
«Без документов приняли в училище, приписали год, чтобы училась, как все. Я была самая маленькая и меня опекали все: и завуч-фронтовик, и ма-стера, и товарищи по группе. Завуч посчитал, что мало мне училища, за-ставил учиться ещё и в вечерней школе. Сидела в классе вместе с фронтовиками. А потом на заводе «Молот» директор Шаповалов, под свою ответственность, принял меня, малолетку, в литейку.

Для Черкесска, как и для всей нашей страны, одной из главных проблем тогда была нехватка рабочих рук. В Черкесске они, в основном, принадлежали женщинам, да молодым девчонкам, Так завод стал для меня родной семьёй. А литейному цеху я отдала лучшие годы своей жизни. И горжусь этим!»

И мир наступил – с тощими авоськами, с жидким пшенным супом, выдаваемым по талонам в местной чайной, с городскими барахолками, где можно было купить и поношенные армейские галифе, и модное драповое пальто. В Черкесске стали появляться девушки. В юбках, сшитых из зелёных солдатских плащ-палаток.
Но сначала был победный конец войны, которую завершил Парад Победы на Красной площади в Москве 24 июня 1945 г.

Автор «Василия Тёркина» поэт Твардовский метко съязвил, написав: «Города сдают солдаты, генералы их берут…». Однако Сталин – сам по своему духу солдат – хорошо знал, что всё обстояло наоборот. Города брали простые солдаты. Те, которые шли в бой за Родину и за него, Сталина! Те, что погибали.

На приёме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии, Иосиф Виссарионович провозгласил тост во славу русского народа! Пожалуй, это самая выдающаяся речь в истории России, произнесённая её лидером в честь русского народа.

«…Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего Советского народа и, прежде всего, русского народа.

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение…».

В этих словах было не только уважение, но и теплота – искренняя, неподдельная теплота чувств отца по отношению к оправдавшим его лучшие надежды сынам и дочерям.

И Сталин продолжал:

«У нашего Правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-1942 годах, когда наша армия отступала…
Но русский народ… верил в правильность политики своего Правительства и пошёл на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому Правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу…
Спасибо ему, русскому народу, за доверие.
За здоровье русского народа!»
Кажется, весь Черкесск собрался в центре города у раструба радио динамика, чтобы выразить восторг и ликование по случаю Парада Победы! Объятия, поцелуи, возгласы «Ура!», «Да здравствует великий Сталин!», дружное качание затерявшихся в толпе военных.
Тогда ещё никто не знал, ни вождь, ни жители страны, что пройдёт не-сколько лет, наступят 1950-е и «всё перевернётся вверх ногами».