Ассистент

Исторический Черкесск: Энциклопедия: ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ Черкесск


ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ
Черкесск – в прозе и стихах

Но более всего
Любовь к родному краю
Меня томила,
Мучила и жгла.
Сергей Есенин, русский поэт


Черкесск! Милая моя малая Родина! Колыбель моя. Не твоё ли сердце бьётся во мне? Не из твоей ли крови и плоти соткан весь я? Дела и помыслы твои – во мне. Я шёл всю жизнь рука об руку с тобою. Твоей любовью полнится моя грудь. Весь без остатка я отдан твоим печалям и радостям. Ещё на заре, когда природа только-только открывала мне таинства живущего мира, с первым словом – мама – я уже усваивал твоё имя, Черкесск, ибо часто слышал его из уст окружавших меня людей. Здесь я рос, пошёл в школу, в институт. Здесь я работаю. С детства я привык ходить по улицам Черкесска, и городские улочки, переулки и тупики навсегда остались в памяти, в сердце. Так что до сих пор не могу точно сказать, где кончается Черкесск во мне, и где я начинаюсь отдельно, без Черкесска.
Лучами солнца, грозами, вьюгами и метелями, утренней нежностью весен, грустью багряной осени открывал ты мне свои неповторимые черты. 
Ты снился мне по ночам, вёл к искрометным радостям. Это ты поднимал меня на крутой обрывистый берег, оставшийся на восточной окраине города от протекающей в древние времена Кубани. Оттуда, почти с птичьего полета, затаив дыхание, я неотрывно смотрел на поразившие меня окрестности. Внизу величаво разливалось бескрайнее море зеленых садов, в нем - затерявшиеся казачьи хаты. Немея от твоей красоты, пьянея от счастья, что есть я, что есть мои друзья, что есть люди, есть жизнь, что есть ты, неповторимый, любовался я грядой снежных гор, находившихся на синем горизонте.
Ты часто являлся мне, то суровым и заботливым отцом – на твоем лице залегли глубокие морщины, во взгляде – строгость, в густых, гладко причесанных волосах белела седина. То приходил красавцем-юношей.
Я немел от твоей красоты, зачарованный глядел на твои глубокие, по-весеннему чистые глаза, опушенные густыми ресницами. И гнутые дугой брови твои, и белая шея, и губы, как спелая яркая вишня, – весь ты, изваянный из чистоты, света и солнца, щедро отдавал мне свое тепло, ласку, радость прекрасного.
То вдруг ты являлся живым и веселым, нетерпеливым, смеющимся, легкомысленным ровесником и тащил меня на танцы, увлекал в такой водоворот, что, казалось, ничего выше и лучше звона веселья и танцев не было и нет.
Благодаря тебе, ночью в выласканном синью небе считал я со своей любимой выкованные из золота звезды, уходящие в далёкие космические миры, подглядывал их жизнь, вел жаркие споры с людьми не нашего мира, но к утру всегда возвращался на землю. Сюда, в Черкесск, к тебе милая Родина, где царствуют радость гроз, метелей и вьюг, беспечность весен, страда жаркого лета, покой и вдохновенное раздумье осени.
Я всегда любил тебя, Черкесск, – мой неповторимый, изваянный из чистоты, света и солнца год. Ты вывел меня в жизнь, дал мне разум, чтобы видеть, подарил крепкие мышцы, чтобы выстоять, наградил крыльями и мужеством, чтобы дерзать. Мне пришлось пройти путь от «ничего» ко «всему». Не всякий раз на этом пути я был свободен от груза ошибок и заблуждений, знал взлеты и спады. Во мне все можно было подвергнуть сомнению, как и всё утвердить. Я помню, как мы часто спорили о книгах, судьбе и жизни человека, и почти всегда каждый из нас оставался при своем мнении. Я знал одно: живу я в лучшем из миров, от тебя, мой Черкесск, впитал в себя лучшее, что красит жизнь, привык верить слову, мог идти в любую погоду на любой штурм – неба и земли, мог возводить города, а пустыню делать садом.
Сегодня я уже не тот, что был вчера. Время коснулось и меня своей неумолимой рукою. Я стал суровее, жёстче, не так расточительно щедрым. Чаще стал думать о самом себе. Многое переменилось во мне. Но я остался неизменным в одном – я не могу быть без тебя. Где бы я ни был – далеко ли, близко ли от тебя, – ты всегда был в моём сердце, и это давало мне силы. 
Однажды я встретил человека, убежавшего от тебя. Он уже не чисто говорил по-русски, у него бе-гали глаза, он их прятал от меня, и мне показалось, будто час назад он совершил убийство. Он изменил тебе, надеялся уйти от тебя и забыть, но это оказалось невозможно, как невозможно уйти от самого себя. Он плакал и презирал себя. Даже в достатке пищи, денег, одежды, – всего, что необходимо человеку, чтобы жить припеваючи, его сердце ежеминутно умирало – на чужбине, вдали от тебя и без тебя он уже не мог существовать… 
Я не представляю себя отдельно от Черкесска. Заложенный в 1804 году как редут Кубанской по-граничной линии, он сыграл важную роль в обеспечении безопасности южных границ Российской империи и советского государства, в освоении мало населённых мест этого живописного уголка, каким является Карачаево-Черкесская Республика. 
Черкесск долгое время был и является главными воротами в горные верховья Кубани и Теберды, Аксаута, Лабы и Архыза. Как административный центр он всегда способствовал развитию торговых отношений с народами Кавказа, налаживанию дружественных отношений с горцами. 
Седая старина мирно уживается в нём с бурными ритмами современности. Выросший из захолустной казачьей станицы, сегодняшний Черкесск – признанный экономический, культурный, индустриальный и политико-административный центр многонациональной дважды орденоносной Карачаево-Черкесии.Первоначально для меня Черкесск – это скромный, тихий послевоенный городок, который царские чиновники всегда считали окраиной Российской империи. Без водопровода, – приходилось топать с вёдрами несколько кварталов до колонки, без газа, – приходилось хлопотать вокруг коптящей керосинки или пыхтящего примуса, без электричества, – приходилось читать сказки при свете керосиновой лампы, без радио, без телевизора, без телефона, без автомобиля, без… 
Возмужав, понял, что для каждого истинного горожанина, Черкесск – не окраина, а центр, откуда начинаются все пути. И не удивительно, что многие убегающие от него горожане к нему же и попадают, лишний раз, убеждаясь, что земля – круглая. Таких городов, как Черкесск, в России немало. Конечно, это не Москва и Питер, где делается большая политика. Но их значение не меньшее: они – опора России, её незыблемости как государства. Да, у Черкесска есть множество проблем. Но чувствуется уверенность в своих силах, внутреннее спокойствие в неторопливом разговоре, в улыбках парней, которых они не жалеют для проходящей мимо симпатичной незнакомки.
Вместе с тем, мой город не слишком мал, чтоб бесследно затеряться в истории. Ему два века, но в сравнении с истории Вселенной – это лишь секунды. Он не слишком велик, чтобы взлететь под солнце и рухнуть раз и навсегда. Он живуч и явно претендует на долгожителя. Благодаря людям, он возвышался неоднократно, но не очертя голову. Теперь он угомонился и в мудрой скромности своей возвышаться уже не собирается. Но и надеется никогда не быть развеянным по ветру.Каждый день телевидение приносит нам новости о новых свершениях черкешан, но все это мы принимаем как должное, как само собой разумеющееся, потому что уже перестали удивляться вещам и делам самым удивительным. А ведь жаль: порою надобно бы было хоть на миг задуматься над тем, какой великой и неисчерпаемой творческой силой наделены люди, живущие рядом с нами и носящие высокое и гордое имя – черкешане.
Черкешане – они за все в ответе. Пройдитесь по зеленым улицам города, внимательно вглядитесь в их лица. И вы увидите, что Черкесск живёт, несмотря на все трудности сегодняшнего времени, нормальной деловой жизнью. Черкешане знают: на них не посыплется манна небесная, свое благосостояние они могут нажить только собственным трудом. И поэтому трудятся, не покладая рук, дружно, а значит результативно. Жизнь идёт вперед, люди не засиживаются на одном и том же месте – такие перемещения естественны. А Черкесск, он будет вечен и вечно меняющимся, и, меняясь, обновляясь, молодой, он не перестанет быть для всех городов, аулов и станиц Карачаево-Черкесии отцом. Ведь он вносит свой – и притом весьма ощутимый и весомый – вклад в развитие народного хозяйства и куль-туры Карачаево-Черкесской Республики.
Черкесск и Карачаево-Черкесия… Отчего же учащает свой бег сердце, когда я мысленно или вслух произношу эти два слова? Может быть, потому, что вся моя жизнь прошла в столице, в городе, с именем которого для меня связано многое: здесь родилась моя жена Надежда, здесь родились мои дети Лена и Дима, здесь родились мои внуки Серёжа и Ира. 
Может быть, потому дорога´ – мне, скажем, Карачаево-Черкесия, что жарким летом, когда в стотысячном Черкесске от многолюдья и множества машин, человеку в городе невмоготу, она, ненаглядная моя Карачаево-Черкесия, освежала меня живительной прохладой горных долин, а в зимнюю пору звала, манила в свои многометровые снега, на горнолыжные трассы, чтобы вернувшись в город, я чувствовал себя помолодевшим.
Может быть, еще и потому, что я чувствую свою принадлежность не только к нашему великому Настоящему и Будущему, но и славному Прошлому, – тени богатырей генерала Германа, красноармейцев в защитных гимнастерках – защитников и освободителей Кавказа – возникают передо мной, когда я совершаю путешествие по городу, его пригородам и по Карачаево-Черкесии. Некогда гордый и заносчивый, нацистский орел здесь склонил свою голову, сложил мощные крылья и опустил хищный свой клюв. Такая же судьба, и даже похуже, ожидала здесь и гитлеровских завоевателей.
Гордые, несломленные защитники горных перевалов встали как бы вечными часовыми на самых оживленных туристских маршрутах. И поток людской, ежедневно снующий туда-сюда, невольно останавливался там, в молчаливом восхищении перед бессмертием парней, которые остались здесь навечно.На многих перевалах Главного Кавказского хребта – обелиски, обелиски, обелиски. 
Случается, едешь в какой-нибудь отдаленный уголок Черкесска и думаешь: сотни, тысячи огонь-ков мерцают в окнах домов, и за каждым окном живут люди. И каждому из них, из этих тысяч людей надобно дать пищу, тепло, свет, газ, воду, каждого одеть, и не просто обуть и одеть, но облачить в доб-ротную, современную одежду и обувь, а вдобавок еще и обеспечить доброй духовной пищей . И это из дня в день, учитывая при этом непрерывно растущие материальные и эстетические потребности каждого из нас. 
Не буду стесняться называть Черкесск моим. Для меня он как первая любовь, и кому бы он в дальнейшем ни принадлежал, он всегда останется моим любимым. Это не означает, что я присваиваю его только себе одному, и надеюсь, что это не возбудит читательской ревности.
Трудно говорить о том, что ты больше всего любишь, и к чему привык с детства, когда босоногим мальчишкой мерил глубину луж после прошедшего ливня или мчался во весь дух на санках с вершины древнего скифского кургана, коих на здешних улицах было много. 
Для меня Черкесск – это ветки акаций с зелёными сводами, сомкнутые над редкими асфальтовыми мостовыми, это умилительная русская речь, смягчённая южным выговором, звучащая из окон домов или прямо на улице заводная мелодия какого-нибудь горского народа, это обволакивающая вечерняя прохлада с крупными, как абрикосы, звёздами, это запах сирени и фруктовых садов. 
Многие из нас ни разу не видели своих отцов, которые не вернулись с войны. Осуществляя набеги на сады-огороды мы, пацаны, частенько успокаивали свои голодные желудки. Мы умели прыгать с высоких заборов, когда тебя вот-вот схватит караульная, злая до исступления, собака! 
А когда торговцы гнали нас от рядов и прилавков, мы с цыганской невозмутимостью приценялись-торговались, горстами ухватывая на пробу семечки и орехи.Для меня Черкесск – это старый пруд, где мы ловили пескарей под ивовыми кустами, где тихо завивалась вода в омуте, где мы купались в полуденный зной, а потом, посинев от ныряния и догонялок, счастливо лежали на горячем песке, и большие зеленые стрекозы замирали над нами, неутомимо трепещущими крыльями добавляя покоя и сладкой дремы.
Вечерами, когда над травой появлялся влажный холодок, зыбко прикасаясь к голым ногам и рукам, было опасно идти в дом за рубашкой и брюками – мать может не выпустить, ужаснувшись ципкам и общей чумазости. 
Тепло было лишь на лавочке у ворот, которые долго сохраняли солнечное тепло. На ней обычно вечерами пели женщины. Пели, наверное, и шульженковские, и юрьевские, и «Рябину». Иногда они читали нам вслух удивительные книги: «Зеленые цепочки» – о мальчишках, ловивших шпионов в блокадном Ленинграде; «Граф Монте-Кристо»; «Три мушкетера».
Для меня Черкесск – это пыльные улицы или поляны, где мы играли «улица на улицу» или «школа на школу». Стоя в воротах в драном синем свитере, кепке-восьмиклинке с длинным козырьком и в причудливых кожаных перчатках, с огромными, жесткими, словно голенища кирзовых сапог, раструбами – я частенько защищал честь своей футбольной команды. Все игры отличались неукротимостью и азартом: игроки пропадали в тучах пыли, и мяч летал над ними как бы сам по себе. А когда пыльный смерч, взвинченный яростными воплями, налетал на мои ворота, я широко раскидывал руки в уродливых перчатках-самоделках, принимал смерч в объятия и тоже пропадал в нем. Из этого смерча я частенько появлялся с мячом под мышкой, чем приводил в восторг своих болельщиков.
Для меня Черкесск – это город с черепичными и шиферными крышами, многоэтажными зданиями, беспрерывно снующимися троллейбусами и автобусами, весёлыми глазами окон по вечерам, злым восточным ветром, небольшим стареньким сквером в центре с нахальными воробьями и голубями, бесцеремонно усевшимися на голову великого вождя, чей памятник установлен на центральной площади. 
Это улицы с мороженым, цветами, квасом и дворниками. Новые улицы с неоновым светом и старые, узенькие, с покосившимися фонарями, давно уже отсветившими свой век.
Это небольшая, построенная хопёрскими казаками, Покровская церковь и вновь восстанавливаемый Николаевский собор с куполами, весело блестевшими на солнце. 
Это большой пруд на зелёном острове с лебедями, в котором плавают водоросли, палки, ветки, подсвеченные солнцем облака, забытый кем-то красный мячик и пластмассовая бутылка – может быть с письмом какого-нибудь местного двенадцатилетнего капитана Гранта.
Это старенькое двухэтажное здание, в котором размещалась средняя школа № 13. Здесь я учился. С выбитыми стёклами, вечным уравнением на партах и столах «К + О = Л», последним звонком, первоклассниками с мамами, папами, дедушками и бабушками, крупными, как горошины слезами, огромными завтраками, неумолимой уборщицей тётей Шурой и старенькой, худенькой, очень строгой библиотекаршей.
Это привокзальная площадь с вечной суматохой автомобильного и железнодорожного вокзалов, криками, узлами, корзинами и чемоданами, песнями туристов и альпинистов под гитару, смехом, всхлипыванием, платочками у покрасневших глаз, прощальным сморканием и напутствием…
Это колхозный рынок или базар, где все зазывают. Всё расхваливают, где у всех всё самое лучшее: самый вкусный шашлык. Самый сладкий виноград, самый спелый чернослив, самые румяные яблоки, самые душистые дыни и даже самый пчелиный мёд, – словом, везде всё только самое… самая… самые!
Это весна – буйная, пьянящая, бело-розовая и каждый раз необыкновенная. Очень люблю в Черкесске весенний май. Не только потому, что в этот месяц родился и женился. Не только потому, что в майский День пограничника родилась одна из моих внучек. Когда солнце заглядывает во все уголки, его лучи играют разноцветными радугами в капельках росы, скользят по кронам деревьев, улетают в синюю даль, к самой Кубани и там, в прохладной голубизне воды, любуются своим отражением. Весёлый солнечный зайчик то притягивает к себе взгляд, то ускользает от него, прыгает по кустам и цветам, по крышам домов и исчезает где-то далеко, за горизонтом.
Люблю, когда в Черкесске отцветают белые свечки замерших в каком-то молчаливом раздумье каштанов, в густых листьях вспыхивают огоньки вишен, наливаются яблоки. Люблю жёлтый берёзовый лист, упавший мне на ноги в городском сквере, как непрошеная телеграмма осени. Люблю, когда за окном падает снег. Он похож на цветы одуванчика, столь же лёгок, пушист и так же послушен движению ветра. Он садится на улицы Черкесска, на подоконники, на перила балконов, кружится у само-го стекла окна. Ранний снег, неожиданный, непривычный.
Иногда поднимаю голову и будто в первый раз вижу яркость синего неба, деревья, тучи. Бывают такие удивительные минуты, когда становится значительным всё окружающее, когда находишь общий язык с каждым кустиком. Тогда начинаешь что-то понимать очень важное, но проходит не-сколько мгновений, всё становится на свои места, всё забывается и снова становится обычным. Очень люблю ивы, а их у нас в городе много. Они свисают над дорожками и задевают по лицу. Нарочно не опускаю голову и не закрываю глаза, и зелень тогда близко-близко.
Люблю в Черкесске тихие и тёплые вечера, когда под окном пахнет липой. Лишь иногда эту глухую тишину нарушает девичья песня, шум автомашины или лёгкий шалун-ветерок. Налетит внезапно – зашелестят, о чём-то шепчутся листья тополей, берёз, каштанов, ивушек… 
Когда Кремлёвские куранты отсчитывают на всю нашу Родину шесть равных мелодичных ударов, в Черкесске воздух ещё чист: за ночь он успел освободиться от запаха автомобильного бензина. На остановках сравнительно мало людей. Тихо, лишь голубоватые, воздушные лайнеры, рассекая утреннее небо, идут с ровным, не утомляющим человеческого слуха гулом по заданным курсам. А там, над Кубанью, слышна нежная песня ветра. Он всё время гуляет по долине, меняя утром и вечером своё направление то на север, то на юг. 
О чём он поёт? Прислушайтесь, люди. Не торопитесь, не проходите! Послушайте. И вам, возможно, откроется чудесный мир города. Необыкновенный загадочный, говорящий мир. Наверное, вспомнится своё детство, юность, первое свидание… А может быть, вы увидите горящие дома, полыхающие сады, горе, принесённое в Черкесск проклятой войной… Стремящиеся ввысь языки пламени Вечного огня в парке «Победы», перебивая друг друга, обязательно передадут своё волнение вам. Прислушайтесь: огонь шепчет какие-то непонятные слова, огонь что-то рассказывает…
Вон через дорогу идёт группа ребят из детского сада, заботливо охраняемая своей воспитательницей. Пока они ещё несмело шагают друг за дружкой, держась за руки. Но наступит время, и они подойдут к Вечному огню, который наведёт их на размышление о жизни, о будущем, поведает историю прошлого Черкесска.Несомненно, город помнит всё и говорит об этом людям. Став старожилом, вдруг постигаешь, что здешние старожилы – многие из них когда-то были приезжими, а те, кто пожил и уехал, – навек остались черкешанами, и этих черкешан развелось на свете видимо-невидимо. Если покопаться в предках любого коренного жителя, попытаться распутать клубок и искать концы, то они заведут за тридевять земель и морей, а, скорее всего, – в тупик, ибо многие национальные нити переплетаются так основательно, что слились, как ручейки. Издавна известно, что любовь ничего не признаёт, кроме самой себя, а на розовом теле ребёнка границы не проведёшь…Где-то далеко от столицы Карачаево-Черкесии, у гранитных плит в старинном Александровском саду сменяются караулы. Одни молодые красивые парни там уступают своё место другим, таким же молодым, сильным и красивым. Колышется от ветра факел Вечного огня, как бы подчёркивая строгость и величие могилы Неизвестного солдата – одного из сотен тысяч известных и неизвестных наших ратников, которого взяли из братской могилы и похоронили под Кремлёвскою стеною. А в это время в Черкесске, о чём-то своём, тихонько шурша, перешёптываются машины с бесконечной лентой асфальта проспекта имени Ленина. Умыв свои улицы, проспект, расправив грудь площадей, говорит людям: «Доброе утро!» 
Доброе утро, мой ЧЕРКЕССК! Небольшой, по-своему суматошный, многолюдный, деревянно-кирпично-бетонно-стеклянно-асфальтовый, добрый и радушный, предгорный, выросший на берегу горной реки, ветрами продутый, единственный, неповторимый, прекрасный – ЧЕРКЕССК! 
«А если – одним словом?» – спросил меня как-то сын Дмитрий. Ему тогда было где-то около шести-семи лет. В этом возрасте дети не любят много рассуждать. Они не любят красноречия, требуют точности и однозначности. «Это исключено!» – возразил я. Не веришь, попробуй сам…» «Проще простого, – тихо ответил сын: – МОЙ…». Может, и случайно нашёл Дима это «одно слово», хотя стороннему че-ловеку оно ничего не скажет о Черкесске: красив ли он? велик ли? интересен ли и чем интересен? Но частнособственническое местоимение «мой» именно точно и однозначно указывает и бесконечную многоликость столицы Карачаево-Черкесии…Каждый, кто родился и вырос в нём, кто хоть единожды прошёл по его улицам, несомненно, обрёл «свой» Черкесск и в его многоликости увидел единственное, только к нему обращённое лицо… Доказательство этому могут быть и высказывания о городе, и посвящённые ему стихи…