Исторический Черкесск: Энциклопедия: СТЕРПИТСЯ – СЛЮБИТСЯ


Глава 4.

СТЕРПИТСЯ – СЛЮБИТСЯ

Если вы любите своих родителей, то вы любите их «во всех измерениях»: вы любите смотреть старые альбомы с фотографиями – какими они были в детстве, до свадьбы, молодыми и постаревшими. Ох, как красивы старые лица добрых людей!
Если вы любите свою страну, вы не можете
не любить своей истории, не можете не беречь
памятников прошлого.

Д. С. ЛИХАЧЕВ, академик

Душа хопёрских казаков – храбрейших воинов и страстных борцов за народное дело – ярче всего проявилась в своеобразном жизненном укладе, в песнях, обычаях, обрядах. За многовековую историю хопёрские казаки впи-тали в себя культуру русских, украинцев, татар, калмыков, греков, народов Кавказа и других народов, представители которых первоначально вливались в казачество. Анализируя сохранившиеся культурные традиции, учёные сделали заключение, что все казаки – плоть от плоти народа русского.
Автора всегда интересовала жизнь казаков, их быт. Разговаривать же со старожилами всегда было трудно. Не знаю почему, но большинство стариков свой разговор обычно начинали о необходимости патриотического воспитания молодёжи. Некоторые хитрили. Да-да, сидит передо мной, ведёт серьёзный разговор и хитро так посматривает на меня, дескать знаю, что тебе надо, а не скажу. Бог им судья, а точнее – царство небесное.
Некоторые уклонялись от ответов на вопросы, были и такие которые искажали факты, были в обиде на Советскую власть. Встречались и умные, и хитрые, и неискренние, иной раз страдающие склерозом, другой раз – взбодрённые спиртным. Но что поражало, все они хорошо отзывались о прежнем руководстве, что была дисциплина, порядок, мол, почитали стариков, не то, что теперь. О Гражданской войне всегда говорили как-то неохотно, зато о «Первой германской» вспоминали с удовольствием и гордостью.
«Когда немцы нам объявили войну – нас сразу же взяли. То была такая же война, как и последняя, Отечественная. Воевал рядом со своими станичниками. Я – войсковой старшина. По-вашему – подполковник. Был тяжело ранен. Хфома Кучеров меня под огнём с поля боя вынес. И из плена спас. Георгиев имею. По-теперешнему я вроде как Герой Советского Союза… Красные казаки ненавидели своих станичников, находящихся в рядах Шкуро. Отлично знали, хто у них служил насильно, а хто добровольно. И пощады тем, хто погнался за звёздочками и лычками, продав за это роднова брата, не давали никакой. 
У многих были личные счёты, и, вступая в родные места победителями, предвкушали расплату если не с «бандюгой», то с его семейством, тем боле, если оно было на ево стороне. Часто впереди летела молва, что такой-то идёт с таким-то отрядом и грозился тому-то и тому-то первым головы срубить, а такому-то лучше бы и на свет не родиться – под землёй найдёт и живова съест…
А бабу Малашу, сестру мою-то, приезжали сватать, ей-то и шишнацати не было. Но при теле. Было за што подержаться. Цыцки во-о-о! Торчком. Муж её-то Хфедот был казак на всю станицу. На скачках все призы брал. Правда, очень охотлив на женский пол был. А отец у него поганый был. Задавался. Они как приедут, гуляют. Сразу пляшут. Станут в круг и айда по хате, по полу. Цок-цок-цок. Так гвоздями целый круг выбивали.
Пропал-таки Хфедот в отступлении зимой двадцатого году. Второй раз она вышла замуж за краснова партизана. Ей батя сказал: «Иди за него, Меланья, иди. Зараз у них такая линия – усех кулаков перевесть, то нас они точно переведут. Может, ты спасёся». Со вторым жили хорошо, но тожеть, сердешный, он помер в 1951-м. Теперича, вот уже почти 40 лет, живёт одна. Троих сынов-то на хронте Гитлер погубил…
Да-а-а… Раньше-то ведь так не пили и не дрались как теперича. Когда гуляют – песни поют, пляшут, а если хто дерётся, скандалит, его уже знают. Сразу: «Иди сюда, иди сюда, давай выпьем». И пьют, пока он уже не свалит-ся, и тогда лежит и никому не мешает. Раз мой дед пошёл на Троицу в храм Божий. А по дороге, на свадьбе – задрались хтой-то. Дед вижит – деруться. «Ая-яй, ая-яй, – кричит, – драка!». А сам подошёл, ремень чажёлый снял и пошёл! Как дал им там: «Штоб сейчас домой!» К сожалению, повторных встреч было мало. Частенько автору некогда было (старался познакомиться с новыми людьми, своими личными делами занимался), а когда иногда приходил повторно для «допроса», ему сообщали, что такой-то уже ушёл в мир иной…

▲ Основой казачьей общины всегда была семья, и всё начиналось с неё. 
Семья для казака – это, прежде всего мать и отец, братья и сёстры, самые близкие и родные люди. Люди с которыми он мог бы поделиться и горем, и радостью, у которых он в трудную минуту искал поддержки, совета, понимания и помощи. И находил их.
По своему укладу каждая казачья семья была патриархальной. Здесь во все время существовал один закон: дети строго подчинялись родителям, женщины – мужчинам. Младшие по возрасту никогда не перечили старшим. 
Слово отца в семье было всё равно, что слово атамана для войска, ему следовали беспрекословно.
Каждый казак с малолетства знал и всем сердцем хранил Божью заповедь: «Чти отца твоего и матерь твою, и благо будет тебе и род твой будет долог».И отец и мать почитались детьми, которые обращались к ним только на «вы».
С детства ребёнок всегда рос в атмосфере доброго, чуткого, трепетного от-ношения к другому человеку, и особенно другой национальности, другого вероисповедания. Он всегда видел веред собой пример родителей, которые бережно относились к межнациональным отношениям, воспитывали в детях чувство патриотизма, любви к родине, любви к земле, на которой они вместе проживали с жителями коренных горских национальностей.
А ещё казаки серьёзным образом обращали внимание на общение детей с домашними животными. Помимо того, что человеку нужен человек, ему нужна ещё и кошка, и собака…
▲ В работах по хозяйству у каждого члена семьи соответственно возрасту были чётко определённые обязанности. На уборке хлебов, например, мужчины косили, женщины гребли и вязали снопы, а старики и женщины молотили. Детвора стерегла скот, при вспашке выполняла обязанности погонычей.
▲ В казачьих семьях главой всегда был отец казак-воин, а окончательное слово было за дедом – как за старейшинами на Кругу и в этом семья в миниатюре повторяла казачью общину. Глава семьи – дед, отец или старший брат – пользовался непререкаемой властью, творил домашний суд и расправу, разбирал ссоры между членами семьи, был всегда распорядителем всего движимого и недвижимого имущества в казачьем доме. Родительская воля была законом. Отец мог выгнать из дому, выпороть плёткой взрослого сына, оттрепать за косы замужнюю дочь.
После смерти главы семьи права и полномочия «старшо´го» переходили к его старшему сыну или брату. Нередко больной и постаревший глава семьи ещё при своей жизни передавал свои права старшему сыну. В некоторых семьях после смерти старшего сына власть нередко переходила к его жене, которая становилась полноправной хозяйкой, и перечить ей никому не дозволялось. 
▲ Глава семьи строго следил за соблюдением в его семье традиций и обычаев казачества. Перед станичным советом и станичниками он нёс личную ответственность за поведение в обществе каждого члена своей семьи.
▲ Глава семьи мог ничего не выделить из имущества нелюбимому или самовольно отделившемуся сыну, одному давал большую долю, чем другому, но разделы семьи совершались часто мирно, без содействия общества и станичного суда.
▲ Тяжким грехом считалось ссориться с родителями. Из поколения в поколение внушалось, что отца и мать уважать нужно – на том свете пригодится. Неуважительный сын окажется в аду. Дети ничего не должны предпринимать без родительского благословения. Боялись родительского проклятия. Причём материнское проклятие не так страшно – «мать скажет слово в сердцах». А вот если отец проклял – тут и конец ослушнику. Редко случалось, чтобы взрослые дети проявляли непокорность.
▲ Отличительной особенностью казачьего быта были большие семьи. Большой считалась семья из 13 душ: отец, мать, два женатых сына и семь детишек. Однако всё же больше бывало семей от 6 до 12 душ.
Особенно большие семьи были у казаков-старообрядцев, которые насчитывали до 20 и более человек. Средней считалась семья из 8-11 человек, малой — из 4-5. Домашняя обстановка у них не отличалась многообразием или изяществом — простые столы, лавки, кровати, сундуки, табуретки.
▲ В казачьей семье всегда было принято, чтобы отец заранее построил дом отделившемуся сыну, выделил часть хлебных запасов, домашнюю утварь, определённое количество скота и птицы. Распоряжение главы семьи было законом для всех – взрослых и малолетних. Подчинялись ему беспрекословно все, кто состоял в семейном браке.
▲ Во время боевых походов «за зипунами» казаки умыкали девиц из турецких и персидских селений. «Жён знатных мурз отдавали на откуп. Прочих же приветливым обхождением приохочивали ко всегдашнему у себя жительству и обыкновенно женились на них». К примеру, матерью Степана Разина была турчанка, привезённая Тимофеем Разей после осады казаками турецкой крепости Азова.
Жены хопёрских старшин нередко брали к себе в дом в качестве прислуги юных пленниц, ясырок.
Многие пленницы происходили из богатых мусульманских семей. Они оказывали благотворное влияние на своих мужей – казаков-воинов, вносили в быт казачьих городков и станиц культуру своих народов. После того как Пётр I запретил казакам совершать набеги на Турцию и Крым, они полностью переключились на Северный Кавказ, куда стали отправляться команды лихих гулебщиков. Из пограничных с Россией селений привозили ясырь – горских красавиц, черкешенок, кабардинок, нередко – замужних женщин и девушек. И вчерашние Надиры или Заиры становились Дарьями, Настасьями или Аксиньями.
Многие казачки долго сохраняли восточные черты лица, носили шаровары, рубашки из синей или красной материи, сапожки из жёлтого сафьяна; в казачьих семьях говорили не только по-русски, но и на многих горских языках, а также языках соседних с Россией стран.
Женщины-казачки были в семье равноправны вне зависимости от их национальности, так как казачка была обязательно окрещённой. Казаки редко обижали своих жён, да и казачки имели характер самостоятельный и гордый. Современники писали – «Соедините красоту и обаяние русской женщины с красотой черкешенки, турчанки и татарки, да если прибавить бесстрашие амазонок – перед вами портрет истиной казачки».
Смуглолицые красавицы отчаянного мужества и высокого благородства, которые после священных имён отца и матери, ценили выше всего честь, славу и верность. Казачки умели постоять за себя, многие из них умели об-ращаться с конём и оружием, при случае помогая казакам в бою (вспомните, известный факт, когда женщины вместе со своими казаками-мужьями четыре года защищали Азов от нападения турок).
▲ Казачка для казака – и жена, и мать его детей, и лакей, и горничная, и прачка, и кухарка… Женщина считалась полной хозяйкой в доме. На женщине-хозяйке лежал и весь порядок дома. Она была незаметным, но крепким столбом, поддерживающим его благополучие. Ещё куры не вставали, а она уже на ногах. Принести дров, воды, потом сбегать на базар. Там – торговаться донельзя с торговцами, рассчитывая и выгадывая всякую копейку. Сколько возов приходилось обойти ей, покупая, например, перец, корицу, сосиски, чай, зелень разную! То, прицениваясь, то, прислушиваясь к покупке других людей, пока, наконец, решить свой выбор. И не было у неё ни реестров, ни записок: одна голова обязана была отвечать и за неграмотность и за непонятливость.Хлопоты, тревоги, ставшие уже ритуальными встречи и проводы казаков в очередной наряд, поход, на кордон, редут... Проводив мужа, казачка со щемящей сердце тревогой ожидала его возвращения.
По возвращению – мужу надо было сапоги вычистить, одежду всю пересмотреть… Затем надобно было приниматься за стряпню. Притом, необходимо, чтоб всё вышло хорошо – и борщ вкусен, и жаркое сочно, и чтоб всего было довольно, а то неравно придёт в гости лишний рот, недостанет чего – тебя же обвинят. Печь затоплена, дрова разгорелись, горшки закипают – и дело кипит. Слава богу. Затем долгое одевание проснувшихся малых детей.
А тут Васька, мяукая и мурлыкая, ластится около ног, просит обычной своей подачки. Не дать жаль – кот-то славный такой, любимец семьи. Опять – мяу! Мяу! «Ах, ты, обжора этакая!». И любимец получал справедливый пинок, после которого отправлялся философствовать на окно.
Наконец закончена стряпня, прибрана кухня, вымыта посуда, поспел борщ, и жаркое впору подавать на стол… 
То умыться подай, то самовар наставляй… Печку топить, мужа и детей кормить, в лавку раз десять сбегать, комнаты прибрать, скотину посмотреть… В иной день стирка, глаженье. То, сё, пятое-десятое… До обеда быва-ло хозяйка так умаивалась, что и кусок в горло не шёл. Просто валилась на кровать, как сноп. Ведь всё время на ногах, ни минуты присеста не было.
И в то же время она была виновата, зачем подорожала говядина, а рыба оказались слишком солёной, зачем лавочник обсчитал её на копейку. С неё спрашивалось, почему глиняный кувшин прожил не два века, а один, или как посмела шаловливая кошка сделать неосторожный прыжок и разбить любимую фаянсовую тарелку хозяина. Её требовали к ответу, отчего суп пересолен, а жаркое не дошло. На неё гневались, что печь изводит много дров или угля, а в комнатах сыро и холодно. Ей выговаривали, величая «глупой бабой», зачем она сказала правду, когда было приказано объявить всем посетителям, что хозяина нет дома, а она в простоте сердца на вопрос Вашего благородия: «Дома, ли хозяин?» – радушно отвечала: «Пожалуйте–с, Ваше благородие, муж у себя, чарочку вина изволит испить…».
▲ После всего она находила время и себя прибрать. Снарядившись, казачка молодела лет на десять, прибавляя себе красы столько, что и узнать её нельзя. Лицо побелело, на щеках заалел румянец первого сорта, на голове кокетливо появилась красивая косынка, из-под которой ещё кокетливее появлялись косички волос. Новое ситцевое платье бросалось в глаза яркостью цветов и пестротой узоров. На плечи, сверх платка, обнимающего шею, накинута удивительная шаль. Прихорашиваясь перед зеркальцем («Собой ещё ничего – баба кровь с молоком»), приглаживая косу, стояла она несколько минут, полная сознания собственных прелестей, любуясь ими (как нам не вспомнить слова древнего философа: «Оmnia mea mecum porto» – «Всё моё при мне»), а ещё больше ослепительным своим нарядом, и в маленьком раздумье, что ей теперь делать. Ведь необходимо ещё развлечь тоску-скуку, «людей посмотреть, себя показать». Хорошо бы покалякать с хорошим человеком, да семечками позабавиться. Да что семечки: ведь это с соседками их очень приятно грызть, а одной-то и сласть не пойдёт. 
▲ В свободную минуту, усевшись на крыльце, приложив ладонь к щеке, казачка, бывало, вспоминала свою молодость, полную желаний и ожиданий суженого, а потом как бы невзначай затягивала песню. Песню хорошую. Не мужицкую какую-нибудь.
Иногда, вместо наполнения воздуха звуками своей песни, она заводила самый одушевлённый разговор с соседками («Ишь ты как раздобрели, не такими были»). Пересыпая из пустого в порожнее, обсуждая поступки благодетелей своих, свекра, свекрови и золовок, что поедом их едят, они безапелляционно решали, кто добрый и кто нехороший человек, кому давно на тот свет пора и кому дай бог много лет здравствовать.
Откуда, из какого богатого рудника черпали казачки современные новости, не помещаемые ни в одной газете и между тем благодаря языку, облетающие известное пространство в Баталпашинской с быстротою телеграфа, – новости, которые составляли насущную потребность для них, занимали соседей и служили приятным развлечением для всех членов их семей, было известно одному Богу. Всё это было любопытно и поучительно. 
Если обстоятельства слаживались благоприятно, заводился долгий разговор. Иногда он переходил в хоровод, и веселье тянулось до той поры, пока хозяйские обязанности не звали казачек восвояси или пока не наступала ночь.
▲ Несомненно, казачка являясь и невольной свидетельницей всех семейных историй. Из них иные, ограничивались четырьмя стенами, не переходя за порог подворья, другие разыгрывались иногда сильнее и поразительнее драм. Она знала, отчего её старшая дочь плакала тайком, и какая забота заставляла её мужа, что души не видел в ней перед свадьбой, возвращаться, теперь домой за´ полночь. Ей было известно, куда свекор девал деньги, когда сказал, что потерял их, и три дня ходил точно сам не свой. От её глаз не укрывалась та сцена, когда средненький, самый нежный, сынок зыркал своими крупными глазищами на соседскую девчушку. Она видела… Мало ли что она видела и знала, да молчала: «не моё, дескать, дело».
Видя и зная все эти мелкие житейские радости и огорчения, казачка продолжительное время продолжала находиться в одинаковой поре («И в сорок пять баба ягодка опять»), с большей или меньшей моложавостью на лице.
▲ Полновластной хозяйкой в доме, как правило, всегда была свекровь – мать сына. Именно только она владела ключами от погреба. Как положено вдове (если она была вдовой), она носила черный платок, хотя при этом мог-ла носить и цветные шали. Свекровь держала в кулаке и сынов, и дочерей, и зятьев, и снох. На смертном одре ключи от погреба свекровь передавала той, кого считала способной возглавить дом. И это могла быть не обязательно старшая дочь или сноха, могла быть и та из снох, с которой свекровь не ладила. Получив ключи, иногда совсем молодая женщина привязывала их к поясу и становилась полновластной хозяйкой в доме. И с этой минуты ей подчинялись все, в том числе и мужчины, если речь шла о домашних делах. 
▲ В конце 1970-х годов автор знавал казачку Есаулову Ксению Ивановну – полновластную хозяйку в доме. Маленькая, худенькая женщина (ей от роду было за 90 лет; соседи говорили, что в 89 лет она ещё влезала на крышу хаты и белила трубу) уже была прикована к постели болезнью. Но власть в семье держала крепко. Вышел на неё случайно, когда по крупицам собирал сведения о Николаевском соборе. В одной из комнат старой хатёнки, на западной стене, у неё висела цветная картина, на которой во всём великолепии блистал ныне разрушенный Николаевский собор. Картина была выполнена маслом и была размером, примерно, 60 на 80 см. 
Узнав трагическую судьбу казачки, познакомившись с ней поближе, автор позже о ней часто вспоминал. Больше всего поразило беспрекословное подчинение ей трёх её сынов Григория, Георгия и Николая, хотя всем им тогда уже было около семидесяти лет. Ухаживая за матерью, каждый из них, считал за честь мыть полы в её комнатушке. В том числе, ползая на коленках под кроватью, где лежала «ридна мамуля»...
Еще один случай. После гражданской войны один из бывших станичных атаманов сражался в горах против сторонников Советской власти. В одном из боёв он был тяжело ранен. Медикаментов в отряде почти не было. Видя, как атаман тает на глазах, друзья по оружию тайно переправили его в ст. Баталпашинскую и вручили молодой красивой жене, понадеявшись, что она выходит мужа. Но было уже поздно. Ужасная гангрена делала своё подлое дело... Жена ежедневно видела только невыносимые мучения своего любимого. Обращаться за медицинской помощью смысла не имело. Вся семья сразу была бы расстреляна: муж – как враг Советов, семья – за укрывательство. И тогда жена пошла на крайнюю меру: она помогла своему возлюбленному уйти в мир иной. Оставшись с пятью детьми на руках, она всех их поставила на ноги, вырастила и воспитала. Фотографию мужа старой казачке до нынешних времён не удалось сохранить, а вот шашку, подаренную её мужу генералом Шкуро с выгравированной надписью и ставшую семейной реликвией, она сохранила.
▲ Хранителями обычаев у казаков всегда были старики, и общение с ними требовало определённого знания правил вежливости. Младшие по возрасту никогда не обращались к ним без предварительного разрешения. Без разрешения стариков не садился даже атаман. При стариках казаки строевых возрастов, при погонах, стояли по стойке «смирно», нестроевых возрастов и без формы – сняв шапки. К старшим по возрасту обращались только «на Вы». 
▲ О стариках ст. Баталпашинской следует сказать особо, ибо они составляли особую часть общества, были хранителями казачьей нравственности и обычаев. Формально власти они не имели – скорее, это была власть авторитета и мудрости. Как правило, старики жили в семьях старших сынов на положении постояльцев, не входя в домашние дела и держа постоянный монашеский пост. Сознательно питаясь скудно, они не сидели за общим столом и только по субботам отдавали снохам в стирку бельё. Такого старика можно было сразу опознать не только по опрятной долгополой одежде, но и по посоху, который делал его особо уважаемым среди людей незнакомых. Не имея никаких обязанностей перед казаками, старики были в постоянных хлопотах: посещали больных, вдов, сирот, постоянно подсказывали атаману, как наладить жизнь станицы. Они знали всё и помогали всем. Разумеется, не всякий старик годился для такой роли. Из сотни стариков, выживших на войнах, совестью и памятью станицы способен был один. Поэтому он и пользовался громадным уважением и почитанием. Поэтому и снимали перед ним шапки и генералы, и увешанные орденами герои. Если на кругу старик вставал – умолкали все. Если старик выходил на майдан и поднимал на посохе папаху – сбегалась вся станица, как по призыву сполошного колокола. Такой знак говорил о чрезвычайной важности происшедшего. 
▲ В свободное время казаки собирались в станичной избе. Приходили сюда и старики, и женатые казаки, оставляя женщин дома. Играли песни. Вели бесконечные разговоры о битвах, удалых атаманах и казаках. О ловле диких зверей и птиц. Размышляли и о том, что делать и как делать завтра и послезавтра.Зимой вечерами играли в шашки, а летом во дворе играли воловьими, овечьими и свиными ташками в айданчики. Эти занимались как дети, так и взрослые, упражняя меткость глаза.
В старые времена (XIX в.) по домам водку и самогонку не пили, занимались этим в складчину в станичной избе, в саду или в кабаке. Закончив питие, все вставали и всем народом молились на восток и, прощаясь друг с другом, целовались.
▲ До XX века понятия «любовь» и «брак» в ст. Баталпашинской вообще никто не связывал. Жизненный выбор женщины сводился к простому: «замуж или в монастырь». Брак был экономической необходимостью, а вопросы счастья были на 36 месте. Женщина носила фамилию мужа и была его собственностью. Полжизни она была беременна и чаще всего умирала ещё молодой во время родов.
Вообще, мода на молоденьких женщин диктовалась отсутствием надёжных технологий предохранения. Жена должна была успеть родить наследника, прежде чем помрёт. Женщины умирали рано: казак к 40–50 годам успевал 2–3 раза побывать вдовцом. И если при такой жизни жена «оказывалась чем-то недовольна», муж её попросту выставлял на улицу, родители сторонились, собственные дети стыдились. У женщины не было выбора. На этом бесправии и держался традиционный брак. 
▲ До революции казаки неохотно роднились с другими группами населения. Родовитые казаки женились только на казачках. Лишь в период Кавказской войны случалось, что рядовые казаки брали себе в жёны пленниц-горянок: турчанок, татарок, черкешенок (ввиду перевеса мужского казачьего населения). Однако после окончания войны подобные браки встречались очень редко, поскольку казаки и горцы исповедовали разную веру. Пленницу казак мог продать, обменять, отпустить на волю, но сделать своей женой без разрешения Круга не имел права, в противном случае он был бы наказан. 
▲ Между казаками и иногородними браков было мало, так как сословный характер казачьего общества делал такие браки редким исключением. Такое положение сохранялось вплоть до 1940-х годов. Но в принципе подобные браки не возбранялись ни обществом, ни церковью. Казак женился на иногородней зачастую с хозяйственным расчётом – женщина из иногородних была хорошей работницей, а её положение в семье бесправным, хотя она и становилась юридически казачкой. 
▲ Девушки-казачки значительно реже выходили замуж за иногородних, так как казаки не хотели мириться с тем, чтобы кто-либо из их семьи терял привилегированное положение. Во второй половине XIX века девушки-казачки могли выходить замуж за лиц невойскового сословия только с разрешения Наказного атамана.
▲ Согласно отношению Главного Военного Министерства от 30 октября 1857 г. «бездетным вдовам и девицам, круглым сиротам, у которых нет никакого имущества хозяйства, и которые до 25-летнего возраста не ищут себе мужей, дозволено выходить замуж за посторонних… Выход замуж казачек не за казаков дозволять не иначе как с разрешения Наказного Атамана».
▲ В Баталпашинске существовало неписаное правило, на основании которого тесть и зять должны были быть одного социального статуса. Только такой брак признавали равным.
Невесту старались брать только местную, баталпашинскую. А ещё лучше было, если невеста жила «на своей улице», была родом из семьи с хорошей репутацией, красива внешностью, работящая, скромная, добрая. 
В позапрошлом и прошлом веке у молодёжи, безграмотной и тёмной части населения Баталпашинки, существовал обычай подвергать унизительной части всех «чужих», провожавших девчат на их территории. Под угрозой физической расправы заставляли «провинившегося» ползать а земле в слое пыли, влезать на забор и кукарекать петухом, махая при этом руками, как крыльями, или исполнять другие причуды. 
В таком примерно положении, довольно таки неприятном, оказался как-то и автор этих строк. Правда, это случилось зимой 1958/1959 года в восточной части города – за железнодорожным полотном. Провожая поздно вечером домой одноклассницу, я оказался, оказывается» на «чужой» территории. Пришлось выяснять отношения… после чего меня «толпа» взяла за руки и ноги, раскачала и бросила через забор в сугроб чужого двора, по которому бегала не привязанная собака. По негласным «законам» «чужакам» провожать девчонок, проживающих на их территории не допускалось.
▲ Обычно жених не знал, кто будет его нареченной, и наоборот. «Пару» своим детям обыкновенно присматривали родители. Считалось, что им вид-нее, к кому свататься, и без их воли до первой мировой войны женились редко. Брак без согласия родителей станичниками осуждался, и мог повлечь за собой проклятие родителей. Особенно страшным считалось проклятие матери. 
Женили, как правило, не по любви (казаки говорили: «Стерпится – слюбится»), а с расчётом: взять жену либо с большим приданным, либо работящую – вязать снопы, ткать пряжу, белить холсты и тому подобное. Нравится ли девушка парню или парень девушке, об этом не думали, не заботились.
▲ Офицерская прослойка, окончательно отделившаяся в середине XIX века от основной массы казачества, отличалась от него уже по воспитанию и образованию и редко роднилась с простыми казаками. Дочки офицеров, воспитанные по-городскому, не посещали ни хороводов, ни вечеринок станичной молодёжи. Часто они засиживались в «девках», мечтая об офицере или каком-нибудь чиновнике. Последние часто искали невесту или с богатым приданым, или с хорошим образованием, а дочери казачьих офицеров часто не имели достаточно ни того, ни другого. Казаки же стеснялись сватать такую, да она и не шла, так как старались отыскать себе невесту или жениха с равным социальным и материальным положением. Юношу старались женить до военной службы, в возрасте 18–19 лет, девушек выдавали замуж в 17–18 лет.
▲ В XIX веке свадебный возраст для девушек был 13–14 лет, для юношей 17–20 лет. Некоторые семьи выбирали невесту на 5–10 лет старше жениха. Это объяснялось тем, что мужчины были заняты в основном на службе, а женщинам приходилось вести хозяйство, воспитывать детей, выполнять нелёгкую домашнюю работу. Молодой жене такая ноша была не по силам. Ранние браки мужчин объяснялись и возможностью иметь в доме дополнительную рабочую силу в лице невестки.
▲ Первым действием свадебного цикла были смотрины (сватовство негласное) – осмотр невесты будущим женихом и его родителями в доме невесты. Иногда родители предоставляли сыну право самостоятельно заниматься выбором невесты, встречаясь с девушками на молодёжных гуляниях: улицах, углах, посиделках, вечеринках. Устраивались они, как правило, по воскресеньям и другим праздничным дням. Здесь молодёжь пела, танцевала, принимала участие в коллективных играх. Зимой устраивали вечеринки.
▲ Основным испытанием для жениха было сватовство. Отец, желая женить своего сына, посылал к родителям известной девушки сватов – пожилых людей, родственников или знакомых, но чтоб побойчее, поязыкастее, часто не спрашивая согласия сына. Сватать ходили в определённые дни. Например, понедельник (день тяжёлый) считался неблагоприятным днём для сватовства. Не сватали и постные дни. Ими были среда и пятница. Сваты, в количестве 7–13 человек, шли к дому невесты поздно вечером, стараясь не привлекать внимания станичников, чтобы «не сглазили». Но обычно всей улице уже было известно, к кому они идут.
▲ Сваты, придя в дом невесты, с особенными церемониями и поклонами объявляли о цели своего посещения. Родители девушки, в дом которой являлись гости, ещё с порога догадывались о цели их прихода, поскольку в руках у сватов был хлеб – «пирог» и бутыль самогонки, горлышко которой, по местному обычаю, обязательно было заткнуто кукурузным кочаном. 
Разговор, однако, никогда не начинался прямо. Обычно спрашивали: «У нас пропала тёлочка, к вам она не заходила?» Были и другие варианты иносказательного разговора. Например, «У вас есть голубка, а у нас – голубок. Давайте их спаруем, если они понравятся друг дружке…». Родители формально спрашивали дочь о согласии вступить в семейный брак, тем более, если жених им нравился. И если зачин встречал положительный отклик, приступали к существу дела, выставляя на стол хлеб и вино. Родители невесты, в свою очередь, ставили на стол угощение. 
В противном случае родители невесты объявляли, что их дочь молода или не готова к замужеству. Ужин долго не затягивался: выпивали две-три рюмочки, сват расписывал достоинства жениха и его семьи, в которую пред-стояло войти девушке. 
▲ Жениха и невесты в это время не было в доме, они вели разговор на крыльце. Получив положительный ответ родителей, молодых звали в дом, ставили посреди комнаты, и сват спрашивал согласия сначала у жениха, по-том у невесты. Девушка разрезала принесённый сватами каравай хлеба, символически отделяя себя от родной семьи. Родители при этом говорили: «Теперь ты, дочка, не наша. Будете приходить к нам только в гости». Возвращались сваты, не таясь, громко распевая песни, чтоб вся станица знала, что сватовство удалось. В случае отказа невеста не должна была разрезать хлеб и возвращала его сватам.
▲ Существовал определённое меню по случаю сватовства. На ужине сватам обязательно подавали борщ с мясом или лапшу, жареное мясо с тушёной картошкой. Перед борщом и мясом угощали спиртным. Подорожную, то есть третью, рюмку наливали в конце ужина перед уходом сватов.
▲ Если жених был совсем не по душе хозяевам дома, они просили «дать время подумать и посоветоваться с родными», а «завтра вечером подойдёте». Вскоре сватам возвращали хлеб, что означало категорический отказ. Отказ не красил невесту, её тоже срамили: поздно ночью, чтобы никто не видел, писали дёгтем на «глухой» стене хаты или на заборе, воротах непристойности.
▲ Бывали случаи, когда родителям жених нравился, а невесте он был не люб, и она не хотела выходить за него замуж. Тогда отец мог выпороть дочь ремнём и силой выдать за нелюбимого…
▲ Обряд сватовства завершало рукобитие – торжественный договор об условиях брака, после чего невесту и жениха сводили посреди горницы («своды»).
▲ Вопрос о свадьбе на сватовстве не стоял. Спустя неделю родня жениха шла к родителям невесты на так называемый «договор» с целью обсудить будущую свадьбу, подумать, как будет выглядеть хозяйство молодых, готово ли приданное у невесты. В зависимости от этого назначали и срок свадьбы. 
▲ В перечень подарков жениха невесте непременно входили туфли на каблуках, свадебное платье, обручальное кольцо и плата в церкви за венчание. Невеста в свою очередь вышивала кисеты жениху и свёкру, свекрови шила платье.
▲ После сватовства у невесты проводились «посиделки», куда приходили парни и девчата. Девушки помогали невесте готовить приданное, вышивали носовые платки, постельное бельё... Посиделки могли продолжаться до двух недель. Парни на посиделках угощали девушек конфетами, орехами, семечками и принимали самое активное участие в играх («кольцо», «калина», «вишня», «вьюн» и др.) и хороводах, которые устраивались в воскресенье или праздничные дни во время посиделок. 
▲ Благополучие молодых было едва ли главной заботой старшего поколе-ния и семьи. Поэтому, не полагаясь на слова сватов и родни жениха, родители невесты ходили на «смотрины» – своими глазами посмотреть на дом жениха и решить: хорошо ли будет в нём новой хозяйке. К их приходу в доме старались навести полный порядок и всячески продемонстрировать благополучие. Хозяева прислуживали и усердно потчевали родителей будущей невесты. Затем родители договаривались, какую неустойку должна заплатить в случае расстройства свадьбы виновная сторона (обычно 40–200 руб.).
▲ В первое после договора воскресенье устраивали пропой, который во многом повторял сватовство и проверял серьёзность намерений двух больших семейных коллективов оформить и доказать своё родство друг другу. Здесь присутствовали все родственники жениха и невесты, которые окончательно договаривались об условиях и дне свадьбы, определяли с мельчайшими подробностями весь её ход, церемониал, оговаривали число приглашённых, расходы, подарки, приданое, то есть решали экономические вопросы свадьбы. Изменение этих условий после пропоя не допускалось, так как он был своего рода помолвкой, после которой девушка считалась невестой. Она извещала своих подруг о том, что её «пропили» за такого-то и просила собираться у неё вечерами помочь готовить приданое.
▲ Играли свадьбы не круглый год. У казаков строго соблюдался запрет устраивать свадьбы в посты. Самым предпочтительным временем года считались осень и зима – период, свободный от полевых работ, к тому же время хозяйственного достатка после уборки урожая. Обычно до праздника Покрова Святой Богородицы старались управиться со всеми делами, так как с Покрова обычно начинали играть свадьбы.
▲ Самыми насыщенными перед свадьбой были последние три-четыре дня. Но в них не было беготни, суеты, какого-то нервного напряжения. Все обряды были отшлифованы веками. В среду-четверг обычно пекли свадебные пироги, шишки, караваи. В пятницу невеста со старшей дружкой, обычно лучшей подругой, шла приглашать гостей на свадьбу. В субботу устраивалась вечеринка, на которую собирались друзья жениха и подруги невесты. Вечером невеста со своими подругами шла к жениху. Отведав угощения, подруги невесты исполняли несколько свадебных песен, а затем возвращались в дом невесты в сопровождении боярина и друзей жениха.
▲ Вслед за ними в дом невесты приходил и жених в сопровождении дружка и его товарищей. С его приходом в доме невесты начиналась вечеринка, где молодёжь, пригласив баяниста или балалаечника, пела песни, танцевала, водила хороводы. Здесь же жених дарил невесте обручальное кольцо, а она ему носовой платок. На вечеринке мог присутствовать любой человек, даже не имевший приглашения. Однако после вечеринки на ужин оставались только приглашённые жениха и невесты. При желании после вечеринки жених мог остаться в доме невесты, но на следующее утро до рассвета обязательно должен был быть дома. После вечеринки любимые подруги невесты вместе со своими кавалерами оставались в её доме ночевать. Невеста сама на рассвете будила их, чтобы они вовремя возвратились домой.
▲ На старшее поколение и молодёжь были возложены разные обязанности. Подруги помогали невесте приготовить приданное, позвать гостей. Женщины готовили угощение. Самым важным в их приготовлениях была выпечка свадебного каравая. Когда его ставили в печь, пели специальные песни. После выпечки в каравай вставляли две свечки и гадали на них, кто из молодых раньше умрёт: жених или невеста. Чья свеча погаснет первой, тому жизнь предстоит короче. Каравай украшали голубями, розочками и пшеничными колосьями, изготовленными из теста, что означало благожелание молодым: голуби символизировали красоту, а колосья – богатство.
▲ Каждый, кого невеста приглашала на свадьбу, получал из её рук в подарок маленькую булочку – шишку, которая являлась своеобразным пригласительным билетом.
▲ За день до свадьбы жениху приносили рубашку, сшитую невестой, которую придирчиво осматривали мать и сёстры жениха. Это был как бы хозяйственный последний экзамен будущей жене.
▲ День свадьбы, воскресенье, начинался для невесты очень рано, в три или четыре часа утра, когда едва занималась заря. Дружки начинали готовить невесту к приезду жениха, «плоили» волосы, выпуская на лоб мелкие кудри, заплетали косу, покрывали волосы фатой. Невесту наряжали в «парочку» – юбку и кофту светлых тонов с мелким рисунком, или в белое, розовое, голубое или бежевое платье. 
В подол невестиного платья втыкали иголки вверх остриём – от «сглаза». К платью обязательно прикалывали восковой цветок, точь в точь как у жениха на костюме. В ворота и у крыльца в дверях выставлялись посты. Все приготовления заканчивались, когда за окном слышались выстрелы, топот коней, звон колокольчиков и во двор въезжали всадники в казачьей форме и тройки, украшенные лентами и цветами.
▲ У жениха обычно был тёмный костюм, светлая сорочка, кубанка и хромовые сапоги. До начала XX века жених обязательно надевал на свадьбу свой праздничный казачий костюм.
▲ Для свадебного пира обязательно выбирали распорядителей порядка – дружка и свашку, которые должны были быть обязательно семейными, имеющими детей (чтобы и в молодой семье они были). На свадьбе свашку перевязывали крест-накрест платками или отрезами на платье, дружка – полотенцами. Обоим цепляли красивые бумажные цветки.
▲ Одним из самых напряжённых и ярких свадебных представлений был выкуп невесты. Покупателем обычно выступал дружок жениха, продавцом – невестина сваха или, чаще, брат невесты. За каждым из них была родня, и каждая из сторон старалась похлестче поддразнить противоположную. Вы-купы были разными: конфеты, орехи, вино, деньги... Но если дружок был достаточно ловок, пробирался к невесте и снимал с её ноги туфельку, или за-бирал со стола одну из двух бутылок, наполненных вином и перевязанных красной лентой, то и задаром. 
▲ Главный выкуп – «за косу» невесты – жениху приходилось все же заплатить. Коса соотносилась с девичьей честью, и получить её мог только жених. После продажи «косы» жениха сажали за стол к невесте в «святой угол» и обязательно на шубу, вывернутую наизнанку (чтобы богатство и достаток всегда были в молодой семье). Затем невесту благославляли иконой и хлебом, дружок связывал руки жениха и невесты платочком и выводил их за во-рота к повозке – ехать к венцу. Выйдя за ворота, молодые кланялись на четыре стороны: восток – запад, север – юг, как бы образуя крест.
▲ Невеста являлась в церковь раньше жениха. Жених к венцу приготавливался в доме родителей, окружённый родственниками и друзьями. После то-го, как отец и мать благословляли его, он шёл, или ехал в церковь, сопровождаемый толпой парней, иногда со стрельбой. 
▲ Обряд венчания сопровождался целым рядом примет и суеверий, и считался у казаков одним из важнейших христианских таинств и символизировал благословение Бога на семейную жизнь. 
▲ После венчания вся свадьба с песнями, частушками и танцами направлялась в дом жениха, где гостей ждали накрытые столы. Заслышав издалека звон бубенцов, мать (свекровь) и отец (свекор) жениха с хлебом-солью и иконой выходили на порог. После того, как молодые кланялись в ноги родителям, их осыпали конфетами, орехами, хмелем и мелкими монетами (что символизировало собой пожеланием молодым обилия хлеба, счастья и доли), которые тут же бросались собирать ребятишки и все присутствующие, молодые становились на вывернутую мехом наружу шубу и принимали родительский хлеб-соль. Благословив их, отец с матерью приглашали гостей за стол. Среди них практически не было родных и близких невесты.
▲ В комнате, уставленной столами и явствами, жениха и невесту сажали в передний угол – начиналась попойка. Пили за здоровье молодых, их родите-лей и за каждым тостом заставляли молодых целоваться.
▲ По обычаю свадебный стол накрывался в двух домах – у жениха и невесты. Кроме того, за свадебным столом могли присутствовать только женатые люди. Между двумя застольями, однако, поддерживались самые тесные связи. За приданым, как правило, в дом невесты ехали пожилые и семейные родственники жениха. За приданое тоже приходилось платить. Зато потом сундук с невестиным добром, пуховой периной и подушками можно было с песнями, громко нахваливая, провести через всю станицу. Ближе к ночи «обмен делегациями» приобретал столь регулярный характер, что было трудно распознать, где родня жениха, где невесты.
▲ Места за столом делились на восемь традиционных частей, о которых с детства знал каждый: «голову», «родительское», «дедово», «кумовье», «братское», «дружковое», «гостиное» и «тёткино». В свою очередь, и стороны стола подразделялись на «голову», «свою», «гостиную», и, наконец, «хвост». Жених и невеста садились под образа «во главе» стола – торце, причём невеста находилась с той стороны стола, с какой ей легче было выходить. Ей отдавалось предпочтение не только как одной из виновниц торжества, но и как молодой женщине, продолжательнице рода. По правую руку от невесты располагалась «своя» сторона, где рассаживались ближайшие родственники невесты и жениха. Крёстный отец на свадьбе считался вторым лицом после родителей. 
Многочисленные гости размещались на «гостиной» стороне стола, где все гости оказывались сидящими напротив родственников молодых. Обе стороны могли свободно общаться. Следует особо отметить: такое распределение гостей было характерно не только на свадьбе. Менялась лишь функция «головы» стола, все остальные места сохраняли свою последовательность.
▲ Первыми молодых поздравляли отец и мать жениха, затем крёстные родители, далее по степени родства остальные присутствующие. Тем, кто поздравлял молодых, подносили спиртное и давали «шишку», испечённую заранее по заказу. Во время поздравлений звучали шутки, прибаутки, частушки.
▲ Поздним вечером молодые, оставив общество, уходили в особое помещение. При сопровождении дядьки молодых отправляли «на покой» – на брачную постель, специально приготовленную для этого случая. Частенько её устраивали на полу, посыпав предварительно под низ солому. Молодых провожали песнями и шутливыми пожеланиями. У невесты был уже другой головной убор: закрученные на затылке в тугой узел волосы, спрятанные в шлычку – символ замужней женщины.
▲ До самого утра возле ворот жениха полыхал костёр, горение которого поддерживали самые «стойкие» друзья жениха. Частенько они же ходили «воровать» кур у тех приглашённых на свадьбу, которые ушли спать. Утром из этих кур в огромном котле варили лапшу и угощали всех присутствующих.
▲ Второй день свадьбы начинался с проверки «честности» невесты – свашка выносила и показывала гостям простыню, на которой спали молодые, или рубаху молодой. Всенародное оглашение о честности или нечестности невесты было вызвано необходимостью, заботой казаков о нравственном здоровье семьи, стимулом для подрастающих невест, чтобы заслужить уважение подруг, родителей, стариков. «Честную» невесту наряжали утром в красное платье, ставили гостям вареники с калиной, цепляли им на одежду цветы. Но уж если уличали молодую в нечестности, то ей на голову надевали чепчик, а на головы её родителей падал позор.
▲ После проверки невесты, начиналось застолье, которое проводилось у её родителей. Родителей жениха положено было катать в корыте или на тачке, бить горшки на животе у свекрови, сваливать их в речку или лужу, затем купать и переодевать в специально купленное бельё посмешнее – длинные портки, ночные рубашки. Доставалось и гостям: у них «крали» кур, замазывали ночью окна известью или затыкали тряпками дымоходную трубу на доме, качали на ряднине. Но во всём этом не было ничего оскорбительного, бессмысленного, не направленного на будущее благо человека. Полновластными хозяевами второго дня свадьбы становились ряженые, которые рядились в жениха и невесту, рыбаков, цыган, животных, чертей, русалок, надевали на себя рваное, выворачивали одежду наизнанку, привешивали на подол колокольчики. Ряженые по дороге пели песни, танцевали, шутили с прохожими, предлагая погадать и т. п. 
▲ Заканчивалась свадьба тем, что ряженые, наловив кур по дворам участников гулянья, варили на костре куриную лапшу. Это называлось «тушить» свадьбу. Отца с матерью обязательно «катали» на телеге, санках, бричке, усадив в ржавую ванну, таз, «разували» их, «купали». Чтобы меньше подвергаться таким процедурам родители должны были быстрее дать выкуп. Выкупить их могли также и молодожёны.
Веселье продолжалось обычно до вечера, гости то и дело переходили от жениха к невесте. Бедные справлял свадьбу скромно, а богатые с большой пышностью, собирая до 120 гостей, пьянствуя целую неделю, а то и две. Свадебное веселье могло продолжаться около недели. В начале XX века редкому казаку женитьба сына обходилась дешевле 120–150 руб.
▲ Казаки не совершали бракосочетание в следующие сроки (даты даны по новому стилю): вторник, четверг, суббота; Святки (7–20 января); Сырная седмица (одна неделя до начала Великого поста); 14 февраля (канун Сретения Господня); Великий пост (семь недель до Пасхи); Пасхальная неделя (Светлая седмица); Канун Вознесения Господня (39-й день после Пасхи); Канун дня Святой Троицы (49-й день после Пасхи); День Святой Троицы; Петров пост (второй понедельник после Троицы); Успенский пост (14–27 августа); 10, 11 сентября (канун и день Усекновения главы Иоанна Предтечи); 20 сентября (канун Рождества Пресвятой Богородицы); 26, 27 сентября (канун и день Воздвижения Креста Господня); 13 октября (канун Покрова Пресвятой Богородицы); Рождественский пост (28 ноября–7 января). 
▲ В казачьей семье обычно было 5–7 детей, но были семьи, где детей было от 10 до 15. Казаки очень любили детей и рады были рождению и мальчика, и девочки, хотя рождение девочки в семье не праздновалось так торжественно, как мальчика. Мальчику радовались больше: помимо традиционного интереса к рождению сына, продолжателя рода, будущего воина и владельца, сюда примешивались чисто практические интересы – на будущего казака выдавали наделы земли. «Казачьему роду нет переводу!» – горячо говорили казаки, имевшие сынов. С этой цель над кроватью вешали казаки ружьё и шашку, нередко вместо подушки клали седло. Новорождённую девочку крёстная мать и няньки перво-наперво мыли, «смывали с дочушки заботы». На этот обряд из мужчин допускался лишь отец: он ел «отцовскую кашу», густо насоленную, наперчённую, пригорелую, политую горчицей. Он должен был съесть её, не морщась, дабы «дочери меньше горького досталось».
На женской половине дома отмечали «первый шаг» подрастающей девчушки, дарили «первый бантик», гребёнку «на косочку», платочек «в церковь ходить».С самого раннего возраста девочки-казачки стирали, мыли или мазали глиной полы, ставили заплатки, пришивали пуговицы. С пяти лет учились шить, вязать, вышивать. Особой заботой было нянчить младших братьев и сестёр.
Когда девочка становилась девушкой, как правило, об этом по секрету бабушка сообщала самому старшему в семье – деду. Дед дарил внучке (правнучке) серебряное колечко, предупреждая её, что теперь она «не дитё», а «барышня» и вести себя должна соответственно.
С момента получения серебряного колечка девушка начинала готовить себе приданное.
Существовала символика колец. Серебряное на левой руке означало, что носит его «хвалёнка» – девушка на выданье.
На правой руке – просватана. Кольцо с бирюзой – жених служит (бирюза – камень тоски). Золотое кольцо на правой руке – замужняя. На левой – разведённая. Два золотых кольца на одном пальце левой руки – вдова (второе кольцо – умершего мужа, хоть он его и не носил). Вообще казаки-мужчины, как правило, колец не носили.
Начиная с 13 лет, девочке запрещалось встречаться и разговаривать с чужими мужчинами. По будням ей разрешалось сидеть на крыльце с шитьём, по праздникам – бывать в церкви. Там, да ещё в праздничных хороводах или «сиделках», могли встречаться парни с девушками.
▲ Случалось, что в отсутствие мужа, отбывавшего воинскую службу, «со-грешит» иная молодка. В таком случае её вместе с соблазнителем связывали и водили по станице с барабанным боем.
Вернувшийся после нескольких лет службы домой казак волен был признать «приблудного» ребёнка своим. Сняв шинель, он накрывал жену и прижитого ею ребёнка – значит «прикрыл грех». Никто не смел после этого вслух высказывать осуждение. Прижитый ребёнок становился полноправным членом семьи.
Абортов в станице почти не было. «Господь Бог благословил Адама и Еву словами: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…» – учили старшие женщины молодых. И продолжали: «Поэтому аборт есть умышленное убийство ребёнка матерью в своём чреве. Именно умышленное, потому, что совершается ею подсознательно. Согласно Священному Писанию, грех дето-убийства вопиет к Богу об отмщении и считается хуже смертного. В древности за такое злодеяние виновных отлучали от церкви на 20 лет».
▲ Вынашивающая дитя казачка не должна была в праздник крутить гужвы или перепрыгивать через какую-нибудь верёвку. От этого у младенца «могут вырасти» кривыми руки и ноги. Строжайше запрещалось шить в церковные праздники. Мать могла этим «зашить» ребёнку глаза, и он родится слепым. Вообще казачке, находящейся в положении, необходимо быть всё время внимательной. 
Если какой-нибудь мальчик переступит через ноги казачки, могут быть тяжёлые роды. Необходимо было почаще ходить в церковь, но и там надо было быть настороже. Если она присутствовала на похоронах, то из церкви надо было выйти раньше, чем вынесут гроб, не то дитя может умереть, ещё не родившись. Нельзя ей было быть крестной матерью собственного ребёнка. Это грозило ему, по суеверию, смертью.
▲ Поскольку роды могли окончиться смертью роженицы, перед родами женщина старалась на всякий случай проститься с родными, попросить незаметно, как бы мимоходом, у них прощения, особенно у тех, с кем была в ссоре. Беременность старались от «сглазу» скрыть и работали до самых родов наравне с остальными. И время родов должно было быть скрыто от постороннего. И своим не было места в хате. Ежели там была ещё и девушка, дочь или сестра, то они должны были распустить роженице косу, иначе у неё могли быть излишние потуги. Ещё лучше девушкам вообще было выйти из хаты.
Происходили роды обычно в каком-нибудь тёмном чулане. Как правило, принимала их бабка-повитуха, к услугам которой обращались все казаки (в Баталпашинске акушерка появилась только в начале XX века. В Баталпашинском отделе, например, с 1874 г. и до 1903 г., функции повитухи выполняла Давыдова Елизавета Павловна, утверждённая Наказным атаманом Кубанской области). 
Все уходили из дома, оставались в помощь бабке 2–3 пожилые замужние родственницы. Из-за отсутствия квалифицированной медицинской помощи, при родах прибегали в основном к народным средствам. Для облегчения страданий применялись различные приёмы народной медицины. 
▲ Роженица старалась не кричать, чтобы никто не услышал: считалось, что чем меньше людей знает о родах, тем легче они пройдут. После родов женщине давали выпить стакан водки, и она засыпала, а через несколько часов бабка-повитуха будила её и вела в баню, где мыла, хорошенько парила, «вправляла живот». Приёмы народного врачевания сопровождались магическими заговорами и действами. В Баталпашинке существовал обычай «размывания руки» – благодарность повитухе за благополучный исход. Через шесть недель после родов ей дарили платок, и она этим платком вытирала руки. 
▲ Родившееся дитя было лёгкой жертвой самого короткого взгляда, способного сглазить. Поэтому видеть его в первые дни могли только родные. В собственной хате ставни надо было закрывать до того, как зажгут лучину или свечу. Новорождённого стремились как можно быстрее окрестить, так как считалось, что у некрещёного нет души, а только пар, и уж если «нехристь» умрёт, то наверняка будет страдать ни за что ни про что в аду. К тому же некрещёного в любой момент может подменить «своим» чёрт. И будет тогда в семье злой колдун. Поэтому казаки придавали крещению очень большое значение. 
▲ На третий день бабка-повитуха несла ребёнка к «батюшке» просить имя и молитву новорождённому, и лишь потом назначались крестины. Путь от хаты до церкви в день крещения – поистине тяжелое и опасное дело. Нечистые силы расставили бесчисленные ловушки. Если при выходе из дома встретится казак, то ребёночек будет счастливым, если встретится казачка – несчастным. Попадётся животное – будет богатым, а если встретится пьяница – будет пьяницей. Попадётся на земле, в небе, в воде, впереди какая-нибудь птица – будет блудником. 
▲ В большинстве случаев имя ребёнку давали по «Святцам». Священник давал имя святого, в день которого младенец родился. Святой, имя которого ребёнок получал при Крещении, считался его небесным покровителем. «А то ангел плакать будет», говорили богомольные казаки.Правда, уже в XIX веке не все родители стали соблюдать эту традицию, и нарекали по своему желанию. Как правило, ребёнку старались дать имя бабки, деда или умершего родственника.
На крестины в церкви собирались родители, кум, кума, бабушка с дедушкой и др. В кумовья обычно выбирали уважаемых соседей или родственников. Всех детей с рождения сорок дней туго пеленали, только голова свободная – чтобы ребёнок укреплялся.
▲ Обряд крещения был обычным, принятым у православных: младенца три раза окунали в купель, мазали мирром, провозглашали имя и надевали шейный крест. Были приметы, связанные с самим обрядом крещения. Если после погружения в святую купель младенец подожмётся, то будет живучий, если вытянется – жилец недолгий. С момента крещения малыш уже находился под защитой своего Ангела-хранителя – святого, имя которого он теперь носил. После крещения шли домой, где уже были приготовлены столы для праздничного обеда. Праздновались крестины не очень шумно. Приглашались только родные и самые близкие знакомые. Те, кто был побогаче, приглашали и священника.
▲ Пока младенцу не исполнится шесть недель, даже его пелёнки нельзя было вывешивать на улице. И после шести недель некоторое время их надо снимать до того, как стемнеет. И не дай Бог, если через пелёнки каким-нибудь образом перепрыгнет чёрная кошка. Их придётся выбросить, иначе ребёночка будет гнуть назад. Чтобы дитя крепко спало, ему на глаза не должно попадаться зеркало. Плохие сны или вовсе бессонницу могло вызвать качание пустой люльки, в которую положат потом ребёнка. 
▲ Мальчиков, соответственно, воспитывали как будущих воинов. С появлением на свет младенца начиналась его военная школа: новорождённому все родные отца приносили в дар ружьё, порох и пулю, лук и стрелу. Дарёные вещи развешивались на стене, где лежала мать с ребёнком. С первых же месяцев необходимо, чтобы при младенце постоянно был крест, и ещё, чтобы он был перепоясан. Здоровый крепкий сын был гордостью матери-казачки. 
Когда ему исполнялся год, отец торжественно выносил его на Круг – и передавал мальца казакам. Те несли его в церковь, у которой стоял оседланный конь. Отец в присутствии казаков сажал ребёнка на коня. За этой процедурой внимательно наблюдали казаки-старики: по посадке, по крепости рук они старались определить его будущее. Если он хватался за гриву, значит выйдет живым из всех битв. Если заплачет, свалится – быть ему убитым.Коня с младенцем обводили вокруг церкви, после чего отец брал сына на руки, а крёстный надевал на них обоих портупею с шашкой.Потом ребёнка возвращали матери, поздравляя её с казаком.
В тот же день крёстная мать срезала у ребёнка пряди волос, которые хранились потом всю жизнь за иконой. Крёстный в последующие годы обучал крестника по мере его подрастания верховой езде, стрельбе, приёмам рукопашного боя.Высшей наградой родителям было сказанное кем-либо из казаков в годовщину ребёнка: «Добрый будет казак!». Трёхлетние казачата ездили на лошадях по двору, а с пяти лет скакали по степи. С семи лет их начинали учить стрельбе, тогда же второй раз стригли волосы. С десяти лет обучали фехтованию.
В семь лет казачок впервые шёл с мужчинами в баню, затем – к исповеди. А дома в последний раз ел детские сладости.В 14-15 лет подросток воспитывал жеребёнка. Они вдвоём росли, привыкали друг к другу и нередко вместе отправлялись в полк, когда подходило время идти юноше на действительную военную службу.
▲ С самого раннего возраста малыша учили молитвам (как правило, этим занималась мать или бабушка), водили его в церковь. Чтению и письму детей обучали по Библии и Псалтырю. С этого возраста ребёнок начинал испол-нять колядки, щедривки, рождественские и новогодние ритуальные песни. Дети до семи лет считались безгрешными, чистыми существами. И если ребёнок вдруг умирал в этот период жизни, то, по представлениям баталпашинцев, он становился ангелом и служил Богу. Живые были обязаны молиться за умершего станичника и творить милостыню, чтобы тем самым искупить их грехи уже на том свете.
▲ В былые времена семьи баталпашинских казаков отмечали свадебный юбилей более двух десятков раз, причём каждая годовщина имела своё название:
День бракосочетания – «зелёная» свадьба;1-я годовщина – «ситцевая» свадьба. Считалось, что молодая жизнь во-шла в привычную колею, приобрела «ситцевую» простоту; супруги дарили друг другу ситцевые платки;2-я годовщина – «бумажная» свадьба;5-я годовщина – «деревянная» свадьба; в этот день супруги дарили друг другу различные деревянные вещи;6-я годовщина – «цинковая» свадьба. Название напоминало о том, что на семейные отношения пора наводить глянец, как на оцинкованную посуду, которую дарили в этот день;7-я годовщина – «медная» свадьба, когда муж и жена обменивались медными монетами или кольцами в залог будущего счастья;8-я годовщина – «жестяная» свадьба. В этот день гости приносили в подарок блестящие домашние предметы (кухонную утварь);10-я годовщина – «розовая» свадьба или «день роз»; в этот день приглашались в гости лица, бывшие на свадьбе шаферами и подружками, все гости на юбилее держали алые розы;12-я годовщина – «никелевая» свадьба, которая предупреждала: не забывайте поддерживать блеск своего брака;15-я годовщина – «стеклянная» свадьба, поэтому в этот день дарили посуду из стекла, чтобы «жизнь была светлой, как стекло, а отношения между супругами – чистыми, как стёклышко»;20-я годовщина – «фарфоровая» свадьба, чай пили из нового фарфорового сервиза, считая, что от старой посуды к этой дате не осталось и следа;25-я годовщина – «серебряная» свадьба, на неё приглашалась вся родня, рядом с золотым кольцом надевалось серебряное;30-я годовщина – «жемчужная» свадьба, напоминала, что годы, прожитые вместе, нанизываются, как жемчуг в ожерелье;35-я годовщина – «льняная» свадьба; в этот день дарили льняные скатерти и покрывала;37-я годовщина – «алюминиевая» свадьба;40-я годовщина – «рубиновая» свадьба, когда в обручальные кольца вставлялся рубин – камень любви и огня;50-я годовщина – «золотая» свадьба, в этот день золотые обручальные кольца заменялись на новые, а прежние отдавали своим детям;60-я годовщина – «бриллиантовая» или «платиновая» свадьба; это означало, что через 60 лет совместной жизни уже ничто не может расторгнуть столь длительный брак. 
Ну а дальше шли свадьбы: «железная» (65-я), «каменная» (67-я), «благодатная» или «благодарственная» (70-я), «коронная» (75-я) и «красная» (100-я годовщина). 
▲ Жена по отношению к родителям мужа считается невесткой, а для его отца она ещё и сноха.
Деверь – брат мужа, шурин – брат жены, золовка – сестра мужа, свояченица – сестра жены, свояк – муж свояченицы, свекровь – мать мужа, свёкор – отец мужа, тесть – отец жены, тёща – мать жены, зять – муж дочери, муж сестры, муж золовки, следовательно, родители жены мужу (зятю) – тесть, тёща. Брат жены мужу её (своему зятю) – шурин, а сестра жены – свояченица.
Племянница – дочь брата, сестры, племянник – сын брата, сестры. Двоюродный брат или кузен – сын дяди или тёти, двоюродная сестра или кузина – дочь дяди или тёти. А вот понятие «большуха» ныне забыто. Большухой – хозяйкой на женской половине дома – становилась невестка, после того, как состарится свекровь.
▲ В седую старину в казаки принимали всякого, лишь бы за волю умел постоять, да в Бога веровал. Принимали и татар, и турок, и греков, и немцев. С тех пор и пошли: Грековы, Татариновы, Турчаниновы, Грузиновы, Калмыковы, Поляковы… Истинно казачьи фамилии.Складывались казачьи фамилии и по-другому. На Хопре, к примеру, в каждом городке укреплённый сход был – ворота, и те, кто охранял их, звались воротниками. Отсюда – Воротниковы. Казаков, промышлявших разбоем, звали «воропами», воропаями, то есть разбойниками. Они стали Воропаевыми и Воропиновыми.
▲ Баталпашинцы были преимущественно крепкого телосложения, стройны, выше среднего роста, черты лица правильны, преобладающий цвет волос на голове и усах светло-русый, хорошо развиты физически, благодаря постоянной, мускульной работе, ловки и в действиях поворотливы. Голос резкий, говор преимущественно медленный и певучий. 
▲ К новым впечатлениям казаки были весьма восприимчивы, любознательны, или часто пытливы, при выпивке словоохотливы и говорливы. Многие из них весьма легко раздражались: достаточно было сказать несколько обидных слов, как самолюбие задето, казак начинал браниться, придираться и драться. Чаще всего такие драки возникали в кабаках между пьяными, причём в драке казаки зачастую употребляли колья, вырубленные дрова и каменья, хотя прекрасно знали, что станичный атаман жестоко пресекал бесчинства.
▲ Воровства друг у друга, в основном, не было, так как оно во все времена каралось и начальством, и самими казаками. Оставленные вещи никто не трогал. Потерянные вещи приносились на сбор и там вручались хозяевам. 
▲ Мстительность у казаков была развита в высшей степени: она постоянно являлась результатом ссоры, брани и разных столкновений по делам общественным или даже частным. Она выражалась иногда в воровстве у человека, которому мстят, скота, разных вещей, поджоге, побоях, напрашиванием на оскорбление с целью затянуть тяжбу, доносами и клеветой начальству и чаще всего распространением между станичниками слухов, порочащих человека. 
К нововведениям народ относился с недоверием, упорно держась старых привычек и обычаев. Особенно это было заметно по отношению некоторых станичников к школе. В Баталпашинской были такие казаки-богачи, в потомстве которых никогда не было грамотных. Ссылаясь на них, другие казаки находили возможность жить и без грамотности.
▲ В отроческом возрасте до 16 лет у мужчин и 14 лет у женщин развивалось воровство. Воровали обыкновенно огородные овощи, плоды в садах. В юношеском возрасте развивались живость, воровство и разврат обоих полов. В период увядания процветало пьянство. Хопёрский полк, стоящий в станице, имел дурное нравственное влияние на население, в результате чего в ней развивался разврат, имелось большое количество проституток, больных сифилисом, незаконнорожденных, мёртворожденных, во многие семейства вносились ссоры, драки и т.п.
▲ Женщины-баталпашинки – по темпераменту большей частью были сангвиники, постоянно веселы и доверчивы, говорливы, впечатлительны и легко поддавались гневу. Холостых в станице было сравнительно мало. Это почти исключительно малолетки в 16–17-летнем возрасте. В среднем у женатых было не более пяти душ детей. Примеры рождения двойни и тройни были крайне редки. Примеров бесплодия также было весь-ма мало. Половые способности развивались рано, и уже в 15–16-летнем возрасте бывало их удовлетворение. У обоих полов способность к деторождению сохранялась иногда до 50 лет и выше. 
▲ Зимой старики и пожилые казаки носили тулупы или бараньи полушубки. Шубы портные шили, а работу по 5 рублей брали. Тулуп надевался мехом внутрь, и, когда он был новый, дублёная кожа имела довольно приятный для глаза цвет. Однако станичник носил тулуп днём и ночью и по всем углам, на всех скамейках и печках, где придётся, заваливался в нём спать. Одежда быстро замусоливалась, засаливалась, начинала блестеть и принимала цвет битума. Однако под этой одеждой мужчина всегда был чист, так как каждую неделю ходил в баню. 
▲ Казачья одежда всегда наделялась духовным смыслом. Казак мог свободно порвать на простыни или бинты дорогой атлас, но пуще глаз берёг свой мундир или гимнастёрку, черкеску или бешмет, даже если они были ветхими или имели множество заплаток.Считая одежду «второй кожей», казаки особое внимание уделяли её «обношенности». Всем известно, что пластун, в дозор или поиск шёл только в старых разношенных и удобных ичигах, а всадник сначала обнашивал свой мундир, а уж только потом садился в седло. Казаки всегда опасались заработать от новой одежды губительные потёртости и опрелости.
▲ У истоков казачьей форменной одежды стояли два российских императора, отец и сын – Павел I и Александр II. Ей была уготована долгая жизнь. Во-первых, она оказалась тёплой и удобной и соединила в себе кафтан и полукафтан, органично дополнившийся свободными шароварами с высоким верхом. Во-вторых, эта форменная одежда была овеяна славой в сражениях Отечественной войны 1812 г. и стала символом доблести и мужества. В разные годы она дополнялась петлицами, погонами, эполетами и другими знаками различия, неуклонно превращаясь в строевую униформу.В-третьих, она последовательно, с некоторыми изменениями, распространялась на все степовые войска. Признанный повсюду длинный чекмень со стоячим воротником и застёжкой на крючки с удовольствием носился даже в начале XX/При Николае I чекмень стал не только повседневной, но и парадно-выход-ной одеждой. В парадном исполнении он стал немного короче (длина полы 18 см). К традиционной папахе добавилась фуражка – без козырька у нижних чинов и с козырьком у офицеров. Закрепляются цвета чекменей по войскам, в основном – тёмно-синие, у оренбургских казаков – тёмно-зелёные; регламентируются погоны у нижних чинов.
При Александре II к строгости и функциональности казачьего костюма добавилась ещё и красота. У степовых казаков в качестве головного убора вводятся невысокие папахи. В списке обязательных вещей появляются офицерский шарф – общий всем войскам для парадных форм и кушак из шёлковой цветовой материи – для всех прочих форм. Вводятся офицерские галунные погоны с просветами (у генералов с зигзагообразным узором).На основе чекменя в 1867 г. разработали типовой парадный мундир степовых казачьих войск, с закруглённым воротником, обшлагами с мыском (с 1875-го – прямыми), отрезной юбкой, имевшей сзади шесть продольных складок. При этом вводится в официальное употребление термин «лампас», взамен прежней выкладки.
При Александре II окончательно (каждому казачьему войску – определённый цвет) установлены цвета мундирного и прикладного сукна. Николай II вернул степовым казакам их прежний традиционный вид. 
В 1909 г. провели полное переоборудование всех степовых войск в парадную форму мирного времени, которая повторяла существовавшую при Александре II. Казачьи папахи сохранили прежний покрой и размеры. Фуражки были двух типов – зимние (цветные суконные, с 1910-го у нижних чинов без козырька) и летние (защитные с козырьками). Мундир со стоячим закруглённым воротником и пришивными обшлагами мыском; на них – серебристые петлицы у офицеров и белевые у казаков. Для всех чинов вводились серо-синие (носились тёмно-синие) шаровары с лампасами прикладного цвета, которые заправлялись в чёрные сапоги. 
После крушения Российской империи и в последующие годы император-скую казачью форму сделали символом контрреволюции. Однако синие шаровары с красными лампасами и чёрные папахи с алым верхом продолжали носить «красные» казаки, а как официальные предметы форменной одежды – личный состав 1-го Конного корпуса Червонного казачества. В апреле 1936-го казачью парадную форму дореволюционного образца возвратили вновь образованным донским казачьим частям. При этом мундир на крючках был назван казакином, сзади он имел не шесть, а восемь продольных складок. На воротнике-стойке нашивались кавалерийские петлицы с назначением звания. На рукавах командного состава на 2,5 см выше мыска нашивались знаки различия. Шаровары с лампасами имели покрой общеармейских брюк. В качестве головных уборов устанавливались традиционная чёрная папаха и цветная фуражка с красной звездой. После ликвидации казачьих частей эта форма стала достоянием музеев и шкафов.
В конце ХХ века возрождающееся казачество символично оделось в чекмени. Дореволюционные парадные мундиры и шаровары с лампасами, вернуло в современную жизнь «дедовские» цветные фуражки, папахи и многое другое.
▲ Основная масса казаков никогда не надевала трофейной одежды или одежды убитого. Они опасались заразиться через чужую одежду, боялись, что через одежду можно унаследовать судьбу и привычки её бывшего владельца (мёртвый на тот свет заберёт). Поэтому одежда (даже служебная), изготовленная матерью, сёстрами, женой, а позже и казённая, купленная на свои деньги или взятая у своего каптенармуса, всегда приобретала для казака особую ценность.Ношение трофейной одежды разрешалось только в крайнем случае, притом, если казак находился в чужих краях.
▲ Первой одеждой для каждого казака была крестильная рубашка, которую шила и дарила крестная мать. Она одевалась только раз в жизни (в момент крещения ребёнка), а затем всю жизнь хранилась и сжигалась после смерти человека вместе с первой срезанной прядью волос и личными вещами (к ним относились письма, одежда, постель и др.). 
Если мать не хотела верить в смерть своего сына, то крестильная рубашка сохранялась до последних дней жизни матери с наказом положить её в материнский гроб. Туда же, в гроб матери, клали рубашки без вести пропавших казаков, которых нельзя было поминать ни среди мёртвых, ни среди живых.
▲ Свои первые штаны казачонок получал только при исполнении трёх лет со дня рождения. Именно с этого времени его начинали учить верховой езде. Правильная же езда на лошади без них была невозможна. Домотканые штаны на одной или двух помочах при соответствующем количестве пуговиц на живот, становились не только первым предметом для верховой езды. Но и признаком его мужского достоинства, признания его уже «большим». «Настоящими штанами» считались шаровары либо брюки с лампасами. 
▲ Лампасы были узаконены царским правительством, как символ того, что их владелец не платил податей казне. В Гражданскую войну появился «врубленный» в шов лампас и намертво пришитые к гимнастерке (мундиру) погоны. Это означало, что человек решился умереть, но не изменить данному слову и своему решению – стоять насмерть за свою Родину и за своих друзей.
▲ Все казаки носили нательный крест, притом никогда не носили его на цепочке, а только на шёлковой или сплетённой из суровой нитки верёвочке. Нательный крест – символ того, что его обладатель является христианином.
▲ Старики облачались в длинные белые рубахи и кальсоны – сподники. Справа к кальсонам пришивался кошелёк на пуговице, в который прятали деньги. Надетые поверх сподников, шаровары перетягивались на поясе длинным сыромятным ремешком (гашником). Таким образом кошелёк оказывался прижатым этим ремешком к животу – «в припарку». Этот кошелёк и назывался «загашником» (за ремешком). Отсюда и произошло известное изречение «положить в загашник». Ныне «загашником» называют любое тайное место в одежде.
▲ Любимой одеждой многих стариков был архалук (тюрск. «арка» – спина, «лык» – греть, то есть «спиногрейка» – нечто среднее между стеганым (не суконным) татарским халатом со стоячим воротником и кафтаном. Стёганка было короче.
В начале ХХ века архалук превратился уже в вид верхней одежды. Он шился из сатина и шёлка. Именно от архалука, как полагают, родилась телогрейка, знаменитый русский ватник, первоначально носимый только под шинелью как архалук под кафтаном.
▲ Бешмет – разрезная рубаха навыпуск, с застежкой на крючки в стык, шаровары подвязывались ремешком-гашником за которым «в припарку», ближе к телу, пришивался кошелек. Отсюда и произошло «спрятать в загашник».
Рубахи: украинская и русская косоворотки с вышивкой, считались нижним бельем, «сподницей», в котором «показаться на людях неприлично».
Многие части форменной одежды подробно описаны в томе 1 настоящей книги.
▲ Атаман носил особую высокую шапку, которая ему не принадлежала. Как и кафтан особого покроя из дорогого материала, шапка была знаком его атаманства и принадлежала казачьему обществу.
▲ Существует народная легенда, почему казаки синие штаны стали отделывать красными лампасами. Как известно царь присылал казакам за военную службу жалованье, которое делилось поровну на Круге. И вот однажды привезли на Дон жалованье. Когда дошла очередь до сукна, оказалось, что синего привезли в достаточном количестве, а красного совсем мало. Нахмурился атаман, зашумели казаки, но, как и раньше, поделили всё поровну. Синего сукна всем досталось по большому куску, а красного по небольшой ленточке. Мудрые казачки вставили эти полоски в синие штаны.
▲ Со временем казачья форма стала иметь одинаковый вид с общеармейской, за исключением парадной формы.
▲ Большое значение в жизни казака придавалось причёске. Первую в жизни стрижку мальчонке осуществляла крестная мать с женщинами-родственницами (но без родной матери, которая не присутствовала и при крещении ребёнка), когда ребёнку исполнялся год. Остриженные волосы тщательно собирались и хранились в киоте именной иконы, которая дарилась ребёнку при рождении и сопровождала его всю жизнь.
Если казак брал иконку с собой в поход или на службу, то пакет с волосами мать перекладывала в киот своей иконы.
Казаки всегда заботились о причёске. Волосы на голове постригали «кружком», «под горшок»» и др. Любили носить бороды среднего размера, а уж усы непременный атрибут казака.
▲ Мальчика воспитывали гораздо строже, чем девочку. Жизнь его с раннего возраста была заполнена трудом и обучением. С пяти лет мальчишки работали с родителями в поле: погоняли волов на пахоте, пасли овец и другой скот. Но время для игр оставалось. Но игры были такими, что бы в них казак обучился либо работе, либо воинскому искусству.
После стрижки ребенка несли в церковь. Там, в присутствии мужчин рода, его сажали на неоседланного коня, специально покрытого шёлковым платком, и крёстный отец провозил его вокруг церкви. По тому, как вёл себя малыш, гадали о его будущей воинской судьбе: хватался за гриву – будет жив, плакал, пытался слезть или валился с коня – будет убит. Матери о приметах ребёнка, мужчины, конечно, не сообщали.
Как правило, лет с трёх-пяти казачонка уже приучали к верховой езде. Обучение было тяжёлым и постоянным. Рукопашному бою учили с трёх лет, передавая особые, в каждом роду хранившиеся приёмы. Стрелять учили с семи лет, рубить шашкой с десяти.
В семь лет ребёнка наголо стриг крестный отец. Бритоголовым он шёл и к первой исповеди. Дома, после праздничного обеда, за которым он ел последний раз детские сладости, он собирал постель и переходил из детской в комнату братьев.
После этого обряда казачонок шёл первый раз мыться с мужчинами в баню.
Старшие братья придирчиво осматривали его одежонку и немилостиво выбрасывали всё, что считалось излишне тёплым или мягким. Теперь он должен был учиться служить. Теперь он был не дитя, а «полказака».
Когда старшие уезжали из дома, мальчик оставался за хозяина и, если по началу это могло восприниматься не совсем серьёзно, то в десять лет казачонок уже полностью понимал меру ответственности и действительно был опорой дома и в семье.
Но самой главной задачей казачонка была всегда учёба. Особым уважением пользовались школяры. Ими гордились в семьях, они вели себя на улице солидно и достойно. Те, кому посчастливилось учиться в кадетском казачьем корпусе или в гимназии, были известны поимённо всем жителям станицы. Их приглашал и поздравлял сам атаман. Студентов и юнкеров даже старики звали по имени-отчеству. Но, кроме этого, каждый казачонок учился работать, перенимая мастерство от старших.
Третий, последний раз ритуально стригли в 19 лет при зачислении в казаки и приведении к присяге на верность службе. Это происходило в бане, где будущего казака стригли опять наголо. За два года он должен был многому научиться (искусству верховой езды, меткости стрельбы, ловкости и слаженности действий в бою) и… отрастить чуб.
▲ Свою родословную казаки должны были знать до «седьмого колена».
▲ Существовала ещё одна традиция, связанная с волосами. Когда казаки хоронили своего предательски убитого друга, то бросали в могилу пряди волос, срезанные или вырванные из своих чубов. Это означало их клятву: мстить врагу за друга без пощады. Казаки знали, что христианством запрещалась месть, поэтому считая проклятыми себя, решившись на месть, они осознавали свою обречённость, но от мести на отступались.
▲ Женский костюм – это целый мир. Не только каждое войско, каждая станица и даже каждый казачий род имели особый наряд, который отличался от иных если не совершенно, то деталями.
▲ Казачий женский костюм прошлого резко отличался от других женских костюмов России, потому, что в основе своей был тюрским. Казачки носили шаровары: на Нижнем Дону и на Кавказе – широкие, на Среднем, Верхнем Дону и на Яике – узкие, похожие на брюки-дудочки. Носили также юбку-плахту, мужского покроя сорочку и кафтан – казакин или чапан. Голову покрывали несколькими платками или замысловатыми головными уборами: рогатыми киками, тюрбанами, «корабликами»... Поверх платков надевалась казачья соболиная шапка.
▲ На смену старинному костюму пришла одежда, схожая с той, которую носили соседи казаков – русские, украинцы, жители Кавказа. После превращения казачества в сословие, а ещё точнее, после наполеоновских войн, казаки принесли на Дон, Кубань и Яик европейский женский костюм, который буквально завоевал казачьи края. Исчезли шаровары, потеряла смысл «запаска» – юбка из двух полотнищ ткани, которые «запахивались» (отсюда и название, а не от «запаса»). Может быть, потому, что мужчины-казаки были обязаны носить мундир и ничего, кроме него, строевым казакам носить не дозволялось, женщины следовали последним веяниям моды и, как правило, старались одеваться по-городскому. 
▲ Работу казачка выполняла находясь в повседневной одежде, принадлежностью которой обязательно были «завеска» – фартук и «зануздалка» – платок, прикрывающий часть лица.
▲ Особенностью казачьего женского костюма были головные накидки. Женщинам не положено входить в храм с непокрытой головой. Они носили кружевные платки, а в XIX веке – «колпаки», «файшонки» (от немецкого слова «файн» – прекрасный), «наколки и токи». Носились они в полном соответствии с семейным положением – замужняя женщина никогда не показалась бы на людях без «файшонки» или «наколки». Девушка же покрывала голову и обязательно заплетала одну косу с лентой. Все носили кружевные платочки. Без него появление женщины на людях было так же немыслимо, как появление строевого казака без фуражки или папахи. Считалось смертельным оскорблением для замужней женщины «опростоволосить» её, то есть сорвать головной платок.
▲ В первой половине XIX века костюм казачек и иногородних был очень прост. Он состоял из рубашки – сорочки старорусского покроя, выполнявшей одновременно роль нательной и верхней одежды. Традиционная женская рубаха была длинной, с длинными прямыми рукавами, с круглым, немного присборенным воротом, иногда с воротником.
К концу века верхнюю часть рубахи шили обычно из фабричных тканей – ситца, сатина и др., а иногда даже из шёлка. Нижняя часть рубахи была из домотканного конопляного холста. Рукава и ворот, иногда подол, украшались вышивкой. Девочки в одной рубашке, подпоясанной поясом, ходили до 10–12 лет, а в старину – до самого замужества. На рубаху одевалась юбка или подол. Нижние юбки поддевали под ситцевые, сатиновые, а иногда даже по две-три – одна на другую. Самая нижняя юбка была обязательно белой. Шили юбки в пять-шесть полотнищ (полок), на вздёрнутом шнуре. 
▲ С 1870 г. «последовало множество изменений в одежде населения: сукно и холст домашнего производства, бывшие в употреблении, уступили материям фабричного производства. Старый покрой одежды, как мужчин, так и женщин, заменён новым, более изящным. Костюмы женщин преимущественно перед мужскими стали отличаться особенным щегольством и богатством отделки и ценностью материй».
▲ В бедных семьях рубаха с юбкой была и свадебным костюмом. В ней сохранились основы русского женского костюма: длинная рубаха туникообразного покроя с длинными пышными рукавами на манжете; ворот круглый, присборенный, с глубоким вырезом на груди. Рукав соединялся со станом квадратной ластовицей.
▲ Верхней зимней одеждой казачек была стеганая «кохта» – прямоспинная, немного ниже колен, с широкими косыми полами, образующими глубокий запа´х без воротника, с застёжкой на одну пуговицу у шеи. Она шилась на стеганой подкладке из разнообразных материалов, в зависимости от достатка. Эта одежда считалась очень удобной, так как давала возможность выносить ребёнка на улицу, не завёртывая его в одеяло.
▲ Богатые казачки носили шубки, крытые бархатом, шёлком и атласом, на лисьем или другом меху.
▲ Во второй половине XIX века в Баталпашинске распространилась городская одежда – женский костюм, который состоял из юбки и кофты, так называемая «парочка». Шился костюм из фабричных тканей: в богатых семьях из шёлка, шерсти и бархата, в бедных – из ситца. Кофты, или «хохточки», были разнообразных фасонов: с выкройными спинками, приталенные по бёдрам, у талии пришивалась косая баска, рукав был длинный, у плеча гладкий или сильно присборенный с «пухлями», на высоких или узких манжетах, воротник «стойка» или вырезан по объёму шеи. Такие кофты назывались «кирасы». 
▲ Нарядные блузки украшались тесьмой, кружевом, строчками, гарусом, бисером. Носили и блузки свободного покроя – «матене». Покрой у таких блузок был прямой и свободный. Юбки любили шить пышными, мелко собранными у пояса из четырёх-семи полок, каждая шириной до метра. Юбка внизу украшалась кружевом, сборками, шнуром, мелкими складками. Обязательной принадлежностью женского костюма была «сподница» – нижняя юбка, которая шилась из тонкой белой (светлой) ткани с кружевами, на ней часто вышивались красивые орнаменты. Старики брали на ярмарках материал тюками, сами шили и молодым распределяли.
▲ В начале XX века в ст. Баталпашинской вошли в моду юбки нового по-кроя, так называемые кошенные, которые плотно облегали фигуру до бёдер. Их носили женщины в иногородних семьях, которые стремились одеться по моде. Всё чаще и чаще в ходу у женщин применялись такие материалы как пике, маркезит, креп-жоржет, ситчик, файдемин, крепдешин, вильвет. Мужчины не отставая от женщин, эксплуатировали сукно, бобрик, габардин, коверкот. На ярмарке – всех сразу видно. Кацапы, те в сатине, в рубахах цветных и красных. Хохлы, те в штанах на шнуре, в чунях, ботинках, рубахи у них были холстинные, вышитые, а полушубки морщёные, рукава длинные. У казачек юбки покупные, длинные клешёные, а у хохлушек прямые, морщёные и ленты по подолу.
▲ В праздник казачки тоже любили пощеголять и в этом отношении, благодаря влиянию моды, они мало уступали казакам: костюмы надевали ситцевые, шерстяные и даже шёлковые, у многих сшиты по моде, на голове красивые платки, на ногах щегольские полусапожки ценой 3 и даже 5 руб.; на руках золотые и серебряные кольца; на шее у многих янтарное монисто (бусы); в ушах – золотые и серебряные серьги. Девушки вплетали в косы дорогие шёлковые ленты. Все женщины заплетали волосы на голове «вкруг», употребляли гребешки. 
▲ Осенью 1911 г. новая дамская мода – шаровары вместо юбки – докатилась и до Баталпашинской. Некоторые барышни не казачьего сословия имели модные готовые костюмы, но не решались их надевать, боясь обратить на себя слишком заметное внимание от освистывавшей толпы зевак. 
▲ Казачки были весьма искусны в косметике. В обычае было сурьмить брови и ресницы, отбеливать и сильно румянить лицо специально приготовленными по местным рецептам косметическими составами (румяны, белила, помада, спуск и обыкновенное свечное сало). К двум последним средствам они прибегали летом, и редкая казачка, уезжая на работу в степь, не запасалась этими средствами, употребляя их от загара. Некоторые «стравливали» лицо. Для этого употребляли мазь, в состав которой входило сало и сулема. Сначала лицо пухло, шелушилось, а затем очищалось.
▲ В Баталпашинской, как и почти везде в России, женщины-казачки в основном заплетали волосы в косы и укладывали их на затылке в пучок. Пучок закрывался шлычкой, то есть маленькой шапочкой, состоявшей из круглого донышка и узкого бортика, которая затягивалась шнурком. На шлычку женщины летом надевали лёгкие ситцевые или шёлковые платки, зимой – тёплые вязаные платки или шали.
▲ До 1917 г. проституция в России была явлением официально разрешённым. Февральская революция коренным образом изменила положение института продажной любви в России. В марте 1917-го были упразднены все законодательные акты о проституции и о врачебном надзоре.
Однако многие гулящие женщины продолжали заниматься своим ремеслом уже без официального разрешения, никуда не исчезли и потребители услуг.
▲ Если б знали баталпашинские женщины, как изменится мода в течение последующих 50-60 лет! В 1950-х в послевоенной стране появился термин «стиляга», то есть человек, носящий стильную (зарубежную) одежду и обувь. В 1960-е появилось и производное от него слово, обозначающее девушку стилягу, на жаргоне того времени – «чувиху». Ох, и досталось же им в те годы! Зато сейчас всё не возбраняется! Куда там тем «стилягам» и «чувихам» до нынешних девчат и ребят! 
В 1962 г. ношение облегающей одежды и, прежде всего брюк, считалось верхом вульгарности. Например, полным женщинам и женщинам с короткими ногами, журнал «Работница» за 1960 г. рекомендовал носить платья и юбки длиной 35-37 см от пола. Молодые женщины и девушки могли носить более короткие юбки – 40-42 см от пола, но колени полагалось держать закрытыми. Мода на мини-юбки пришла в СССР в конце 1960-х. 
Молодым женщинам, имеющим нормальную свежую кожу, не следовало пользоваться губной помадой и тушью. Брюки рекомендовалось носить только в походах, на спортивных площадках или дома. Но не на улицах города, в общественных местах. Как часть офисного или нарядного женского костюма в СССР брюки стали нормой лишь с середины 1970-х годов.
Стиляга женского пола внешне выделялась из толпы обычных советских женщин причёсками «колдунья» (после фильма «Колдунья», с Мариной Влади в главной роли, где она носила распущенные волосы), «бабетта» (после фильма «Бабетта идёт на войну», где французская актриса Брижит Бардо носила на голове высокую конусообразную копну начёсанных волос) или «конский хвост». Все причёски обильно поливались лаком, который был большой редкостью в СССР. Но наши девушки – не дуры! Они стали с успехом использовать мебельный лак, разбавленный одеколоном. Ярко накрашенные губы, узкая с разрезом юбка и брюки, туфли, фасон которых опережал советскую моду, аккуратно вписывались в стильные причёски.
Казачкам 1910-го такое, и не снилось.
▲ Рабочей обувью у женщин-казачек были чирики, башмаки, чувяки и сапоги. Причём особенно ценились сапоги из цветного сафьяна, на каблуках, как у украинок. Праздничной обувью были различного вида фабричные туфли, ботинки на шнурках, полусапожки.
▲ У станичников отмечались возрастные различия в одежде. Самым красочным и лучшим по качеству материала был костюм девушек-невест и молодых женщин. К тридцати пяти годам женщины предпочитали одеваться более в тёмную однотонную одежду упрощённого покроя.
▲ Детская одежда была похожа на одежду взрослого населения станицы. Дети получали минимум одежды, часто донашивали старую одежду. Маль-чики обыкновенно ходили в бешметах, папахах и башмачатах. Девочки оде-вались как взрослые женщины.
▲ К обрядовой одежде относились головные уборы невесты, свадебные костюмы, крестильные рубашки и траурные одежды. Специальной формы свадебного платья не было; шилась обычная одежда, но из лучших тканей. Казаки на свадьбу надевали казачью форму. На смерть женщины часто оставляли свадебный костюм или шили специальные юбки и кофточки. Казаков хоронили в казачьей форме или в бешмете, а дорогостоящую черкеску оставляли близкому родственнику.
▲ Хопёрцы сохранили своеобразие не только в укладе жизни, одежде, еде, но и в говоре. Наряду с общеупотребительными русскими словами пользовались местными. 
Вот некоторые слова хозяйственного обихода: открытый скотный двор – разгульный баз; стойбище для овец – кошара, кошарник; пастбище для лошадей – конный отвод; хлев для откорма свиней – саж, сажок. Овечьего пастуха называли кайдалыциком.
Были слова, связанные с сельскохозяйственными работами. Например, поле, с которого был убран овёс, называлось овсянищем. Растрясать луга – делить луговые угодья. Крепь – непаханая целина. Первый упруг – время работы в поле с раннего утра до вечера. Разгон – пахота с противоположных сторон к середине загона. Кош – стоянка во время полевых работ.
С военной службой связаны слова: казачья развязка – ловкость. Сноровка; обряд – снаряжение казака; ломать службу – служить в армии.Слова, связанные с едой: казачья каша – тыквенная каша с пшеном, кубгак – глиняный горшок для топлёного масла, нардечники – пряники на арбузной патоке. Разговорно-оценочные слова: разбуздай – неряшливый человек, лотоха – суетливый человек, каплюга – пьяница, кильдим – сборище для попоек, огурной – шаловливый, балованный, ясачить – сплетничать.
Отличительной особенностью наречия баталпашинцев была певучесть выговора, замена одних букв другими, изменение твёрдых окончаний на мягкие, сокращения в словах, замена твёрдых согласных мягкими, частое употребление уменьшительных существительных, неправильное употребление предлогов, замена в словах буквы «о» на «а» (например: харашо (хорошо), салавей (соловей), барада (борода), варата (ворота), вада (вода), варона (ворона), пале (поле), хадил (ходил), пайдём (пойдем), халадно (холодно), замена буквы «е» на «я», например: Ягор (Егор), пяро (перо), яму (ему), зямля (земля), стякло (стекло), у няво (у него).
В других словах буква «э» переходит в «е», например: етот(этот), ета (эта), етап (этап), ентот (этот), и в «и» – итажерка (этажерка), итаж (этаж); или «е» – в «а», как-то: сабе (себе), табе (тебе), чарнила (чернила), чаво (чего), славо (слева); или «щ» – в «ш», как-то: борш (борщ), ишо (ещё), ямшик (ямщик), женшина (женщина), мужшина (мужчина); или «ж» – в «ш», например: реш (реж), дошть (дождь), нош (нож), рош (рожь); или «о» – в «я», например: толькя (только), сколькя (сколько), столькя (столько); или «к» – в «х», например: трахт (тракт), трахтир (трактир), хто (кто), дилехтор (директор), дохтур (доктор) и, наоборот: карахтер; или «ч» – в «ш», например: канешно (конечно), штобы (чтобы); или «о» и «ф» – в «х» и «в», например: Хвёдор (Федор), хворточка (форточка), ахвыцер (офицер); или «н» – в «м», например: Микола (Никола), Микита (Никита), Микитыч (Никитыч). Точно также «р» заменялась буквой «л», например: алхирей (архирей), дилехтор (директор); «р» – на «н», например: ярманка (ярмарка). 
▲ Встречалось изменение твёрдых окончаний в третьем лице единственного и множественного числа настоящего времени на мягкие, например: читаеть (читает), поёть (поет), пьёть (пьет), ходють (ходят), говорють (говорят) и отсюда – читають (читают), поють (поют), пьють (пьют), ходять (ходят), говорять (говорят). «З» затем переходит в «с» и «т», например: жисть (жизнь), болесть (болезнь), «у» – в «а» (аправление, т.е. управление), «ы» – в «о» (нонча, т.е. нынче).Неправильное употребление предлогов: на сад (в сад), на шкаф (в шкаф), вдарил (ударил), впал (упал), с трубы (из трубы). Сокращения в словах: Катериндар, вместо Екатеринодар, Питербуг, вместо Петербург, Старполь, вместо Ставрополь.
▲ В обиходе станичников часто употреблялись слова, которые нынче не услышишь, например: иде – где, зараз – сейчас, зазря – напрасно, жменя – горсть, наспроти – напротив, неважнецкий – плохой, нехай – пусть будет, ни-коли – никогда, порожки – ступени, прозвища – фамилия, пущай – пусть будет, ентот – тот, этот, дык – так ведь, дюжа – очень, враз – тотчас, баглай – лентяй, балахон – домашнее платье казачки, батяня – отец, бюрюк – волк, вилок – качан капусты, гребовать – брезговать, егупетка – подлиза, лахудра – неопрятная женщина, мосол – кость (однако в Хопёрском полку это слово было насмешливой кличкой вахмистров), чувал – брезентовый мешок на 80 кг зерна, чулан – сени, коридор без окон, шибко – быстро, шматок – кусок, шукать – искать, худоба – рогатый скот, ушлый – догадливый, турчок – полицейский свисток, токмо – только, толмач – переводчик горского языка, сроду – всегда, скрозь – повсюду, сигать – прыгать, гамазий – магазин, склад с хлебом на случай бедствия, семак – две копейки, балабон – колокольчик, привязываемый на шею корове или быку.
▲ Многие фразы хопёрских казаков впитали в себя массу украинских слов: трохи или трошки (немного), зараз (сейчас), жменя (горсть), був (был), хиба (что ли), нима (нет), кохать (любить), нехай (пускай), нехаяный (запущенный, неухоженный), шукать (искать), квелый (хилый, слабый), гутарить (говорить), тутошний (местный), ухондокать (убить), чирики (обувь), скулёмать (делать кое-как), найдать – бегать.
▲ Для значения слишком быстрого разговора у баталпашинцев существовало выражение: затарабанил. Вялый темперамент означался словом: мямля, мымря, растапша, а слишком живой, «проворный в разговоре» – торохтилка. Нередко употребляли слова из наречия (жаргона) базарных торгашей: «лафа» – пожива, «стрема» – неудача, «петух» – сторож, «бабки» – деньги, «шмель» – кошелёк.
О мертвецах любили говорить туманно, невнятно. Например: такой-то ка-зак представился. Или: приказал долго жить. Или: ушёл в лучший мир.
▲ В разговоре казаков можно было часто слышать характерные обороты: «так что», «вследствие», «посему» или краткие ответы: «так точно», «никак нет», «не могу знать» и т. п.
▲ Широко использующие в Баталпашинской слова «хохол» и «кацап» – прозвища, рождённые добродушным народным юмором. В основе первого лежала манера украинцев (в частности запорожских казаков) выбривать голову, оставляя на темени оселедец – клок волос, хохол. Зато привычка «москалей» носить бороды породила у их оппонентов термин «кацап» («цап » по-украински – козёл; с бородой как цап). Во взаимных беседах никто на такие прозвища в станице не обижался: ссоры начинались не из-за них.
▲ В станице издавна существовало много обычаев и примет на различные случаи. Грамотные баталпашинцы часто прибегали к услугам «Соломона» или «Оракула». Читая их, старались соблюдать приметы. При закладке дома, например, всегда служили молебен. Плотникам давали четыре старые монеты достоинством в три копейки, которые клались ими под углы дома. На верхних углах и под матку клали чёрную шерсть, чтобы не было сырости. При переходе на новоселье, на старом месте обязательно зарывали глиняный горшок, заполненный деньгами или драгоценностями. Делалось это будто бы для того, как утверждали знахари, чтобы всё горе, бедность и все несчастья были зарыты навсегда в землю. При выезде в дорогу все в доме обязательно молились, потом на минуту присаживались, быстро вставали, снова молились, и уж после этого отправлялись в путь. 
▲ Дурной приметой считалось, если дорогу идущему по ней станичнику перебегала чёрная кошка или кот, переходил священнослужитель или женщина с пустым ведром. При «бездорожье» (долгие проливные дожди – С.Т.) и засухе служили молебен, приглашали духовенство со святостью ходить по степи. Сами станичники тоже пели молитвы и обливали друг дружку водой. На пожары многие станичники являлись с иконами Пресвятой Богородицы «Неопалимая Купина» и с нею ходили вокруг загоревшей постройки. 
При повальных болезнях, например, холере, также служили молебен, ходили с хоругвью вокруг станицы, пели церковные песни, пили освящённую священниками воду. При вспашке земли, посеве, косовице, жатве и, вообще, перед началом «всякого дела» весь станичный народ также молился «испрашивая благословение Божие». При жатве пшеницы и ржи на загонах оставлялись кусты урожая несжатыми. Они связывались колосьями в кучу – «Илье на бороду». Купленную скотину «перегоняли через пояс», чтобы она приходила домой и была бы цела от болезней.
▲ Песни петь в Баталпашинке умели мастерски, особенно хоровые: в три-четыре голоса. На тёмных, вечерних улицах Баталпашинской звуки гармошек и песен раздавались повсюду. Никакая дневная усталость не могла удержать ребят и девушек по вечерам дома. Да что говорить про молодёжь! Даже и старикам по вечерам не сиделось дома, устраивались под окошками на завалинках, сидели, гутарили о житье-бытье своём, а когда проходила по улице молодая ватага, с гармошкой, с пляской, со смехом, старикам опять был разговор: кто, да что, да с кем.
И редко где горели огни в окнах хат. Летом в станице на керосин особая скупость, да и чего зря жечь лампу? Ужинали ещё засветло, да и в сумерках не пронесёшь ложку мимо рта. На многих улицах был свой «пятачок», а на центральных, и не один. И на любом «пятачке» своя прелесть, своя красота. На любом «пятачке» свои шутники и свои драчуны. Пели песни грустные, печальные, вливающие в сердца раздумья и сопереживания. До боли сладостные, красивые и духовные песни, конечно же, относились, прежде всего, к несчастливой любви, горькой доле женщины.      
Но больше всего любили частушки. Злые и хлёсткие, ласковые и осуждающе холодные, добрые и сердитые – частушки всегда приносили радость и радушие, заставляли забыть невзгоды, веселили души, делали людей душевно богаче.      
▲ Как-то на одной из улиц, расположенной к северу от центрального городского рынка автору посоветовали: «Вам бы надо порасспросить бабу Пашу, – она многое помнит. Фотографии у неё есть, старые книги...». Пошёл. Очень даже хорошо познакомился с хозяюшкой
Передо мной стояла небольшого роста старая женщина. «Прасковья Харитоновна» – представилась она. Сколько прожил человек – никак не угадаешь по виду. Худенькая, но не иссохшая, немного суетливая, видно, от привычки жить постоянно в заботах о ком-нибудь или о чём-нибудь. Сразу поразили глаза. Они горели огнём хищного степного орла. Налитые антоновскими яблоками, алели щёки, словно у невесты перед выданьем. В её лёгкой походке была мягкость и красота движений, которыми невольно залюбуешься. Аккуратный платочек, на котором давно отгорели фабричные цветы, ладно обтягивал сухую голову.
В свои «с гаком» года старушка очаровывала стройным станом, опрятной внешностью, достойным видом строгости и важности, в котором отражался весь уклад казачьей родословной предков. В суждениях была легка и свободна, на язык остра и умом лукава. Сама – сивая аж от древности, но при очках с верёвочными дужками и при полной серьёзности. Чувствовалось, что раньше любое дело в ее руках горело, теперь же руки из послушания вышли, медлят, не торопятся, а глаза все бы сделали.
Старый дом, правда, порядком покосился снаружи, но хранил внутри и чистоту и ухоженность, и тишину, и покой. Все здесь ухожено, начищено, каждой вещичке место есть. Справное хозяйство. Казачье. 
Тут уж ничего не скажешь: баба Паша – аккуратистка. Конечно, не в её силах подновить развалюхи-пристройки во дворе: крыша курятника по ночам ловит звёзды, крапивы повставали под рост человека, и уборная на ого-родном заде бессовестно распахнулась на две стороны. Крыльцо тоже перебрать некому – мужской силы во дворе нет, – вот и живёт баба Паша одна, в одну свою старушечью силу. 
Баба Паша сидела возле печи, строгая и серьезная. Руки свои в старческих родимых пятнах держала она на коленях, крытых грубой тканью юбки. Прищуренные глаза без ресничек совсем смотрели куда-то в сторону. Как-то так получилось – расположил автор её к себе, заговорил с ней о житье-бытье, заставил её вспомнить про далёкую молодость. А она вдруг, давно пропавшим голосом затянула незнакомую, никогда не слышанную автором казачью песню! Красиво, по-старинному, пела:                        
«Поехал казак во чужбину далёку на добром коне он своём вороном.На время Краину свою он покинул, Не мог возвратиться в отеческий дом ...»
Песня длинная и жалостливая... Молодая казачка так и не дождалась своего милого...Казаки всегда пели – и во время работы, и во время отдыха. В этих жизненных, задушевных песнях отражалась история, быт, неизмеримая любовь, широта цветущей души вольного казачества. 
Мы рассматривали старые фотографии, которые Прасковья Харитоновна хранила в полиэтиленовом мешочке. «Как жа, помню… Почему жа не помнить…» – она прищурилась, словно вглядывалась в давно минувшее… «Однажды сидели мы, молодухи, во дворе, вдруг видим: едет всадник, за ним другие. Первый красивый, при усах, на груди кресты. Потом я узнала, то был Андрей Шкуро. А сам во-о-от такой – мало´й ростом. Я им потом молоко носила, яички…»
В правом углу, за красивой розой в крашеной кадке почернели от времени две иконки. Одну я разгадал – Иоанн Креститель. Кто на другой иконе – не вспомнила и сама Харитоновна. Креститель заметно и недоверчиво косил на тёмное стекло, за которым перестукивались дождевые капли, и ветки старой акации шевелились, отстраняя от себя неясные тени. Была осень. В доме со страшной силой тикали часы, тяжёлая гирька выбрала цепь почти до самого пола, рыжая кошка тёрлась о ногу хозяйки, а для неё не существовало ни часов, ни кошки. Она была вся в прошлом. В далёких своих воспоминаниях. 
Она раскрыла створки буфета и достала большую фотографию. На ней была снята сама Паша Нефёдова. Ещё совсем молодая, красивая, в кругу таких же молодых барышень, окруживших почтенного вида мужчину в казачьей форме. «Много девчат тогда на Мишу Гаврилова засматривались. А достался он мне. Сначала просватали, а на мясоед (время от великого поста до Рождества – С.Т.), когда с делами управились, и свадебку сыграли. Жаль, мало вместе пожили. Из пяти детей в лихие годы выжили только три дочери. После войны мне пришлось их воспитывать самой. В 42-м Миша мой погиб под Харьковом…».
Праправнучки бабочками вспорхнули с койки и, как ни в чём не бывало, облепили эту милую старушку, «засыпая» её вопросами. В своём небольшом хозяйстве она держала несколько курочек с петушком. Самостоятельно занималась небольшим огородиком: копала, сажала, поливала, пропалывала. По старинке распределяла обязанности по дому своей младшей дочери и внукам, когда те приходили в гости. Нервничала, когда её ослушивались. 
▲ А вот убирать в комнате и готовить она не доверяла никому. Легко присаживалась на табуретку, и её крепкие, жилистые руки, оказавшись без дела, беспокойно теребили, перебирая, складки цветастого фартука. Этими руками она пряла зимой и обвязывала шерстяными носками и варежками всех внуков и правнуков. Одному Богу известно, сколько за свою жизнь она связала свитеров, платков, варежек, перчаток, ковриков.
И часто под монотонный звук прялки пела тихую, протяжную, с ностальгией, песню...
В последние годы своей жизни она часто грустила, вспоминала свой хутор Пирожок, что на Дону в Ростовской области, близких родственников, которые давно уже убыли в мир иной. Говорила о смерти. Очень спокойно, будто речь шла о недолгой поездке на Дон. 
«Старый человек – что спелый абрикос, – качала головой бабушка, – не сегодня-завтра упадёт». 
Харитоновны уже давно нет на этом свете, но я до сих пор помню, как смотрел со стороны на эту старушку, забавлявшуюся с правнучками, и радовался, что жил рядом с нами порой не замечаемый в мирской суете добрый человек. Не будь их, наших бабушек и прабабушек, кто бы рассказывал нам голубые сказки нашего детства? Кто бы преподавал первые уроки доброты, удерживал материнские руки, наказывающие нас?      
▲ Вся жизнь казачки проходила в ожидании мужа – то со службы, то из походов, а то и вовсе жили вдовами. Может быть, это одиночество и было одним из важных факторов их долголетия. Плоть смиряли молитвы и посты. В человеке сохранялись физическая сила, энергия, ясность ума. Этому же способствовал весь уклад жизни.
▲ Все члены семьи умели вести домашнее хозяйство, умели работать, умели отдыхать. К работе приучали с раннего детства. Рано, на зорьке подымали. «Кто рано встаёт, тому Бог даёт» – говорили старшие.
▲ Работа находилась и распределялась каждому, в зависимости от возраста. Дети, например, до восхода солнца прогоняли коров в стадо, собирая босыми ногами с пырея и лебеды капельки прозрачной, освежающей росы. Всё лето и осень бегали загрубевшими ступнями ног по шершавой, потрескавшейся от солнца земле. Спали на полу, расстилая плотные шерстяные полстянки (простыни), накрываясь сотканными из конопли покрывалами. 
▲ Поздней осенью с морозами надевали колючие шерстяные носки и грубую обувь, сшитую на заказ. Чирики (тапочки) шили из кожи без каблука, скрепляя деревянными шпильками. До´ма изо льна ткали вручную на станках грубые длинные рубашки. Нижнего белья не было. В этих же рубашках бегали зимой в мороз кататься на санках с горки. Приходили домой красные от мороза, тело горело огнём, а рубашки смерзались, как камень. Добрую одежду справляли, когда становились невестами и женихами.
▲ Завтракали поздно, управившись с хозяйством. На стол, особенно зимой, всегда ставили солёные или квашеные овощи и фрукты. Осенью в большом количестве заготовляли их в бочках и кадках, а хранили в глубоких земляных подвалах. Солили помидоры, огурцы, арбузы. Из арбузов варили также и мёд. Мочили яблоки, груши. Капусту солили в больших дубовых бочках. Сыпали, горсть соли на ведро капусты, укрывая сверху тканью, и прижимая деревянной крышкой, с каменным гнётом, чтобы показался сверху сок. Ткань часто в течение зимы промывали. Помимо фруктов и овощей дети любили чистить стебель, и съест хрупкий, сочный, вкусный садовый купырь, стебель колючки, листочки подорожника. Зимой пили взвар (компот) из разных сухофруктов. 
Сушили на зиму в большом количестве не только фрукты, но и разные травы. Чай из сочетания степных трав и листьев: зверобоя, душицы, мяты, чабреца, тысячелистника, а также листьев смородины, ежевики, яблони – был всегда любим.      
▲ Перед едой и после еды молились. «Стол – Божий престол», – говорили казаки. Пищу принимали молча, сосредоточенно, никуда не спешили. Если из детей кто-то забывался и начинал шалить, хозяин напоминал шалуну о порядке щелчком ложки по лбу. Все строго соблюдали посты, в том числе и дети. Мясо ели редко.
▲ Хлебали деревянной ложкой из одной большой чашки густые, ароматные, с фасолью, щи, только что разлитые из чугунка, вынутого из русской печи; обжигались, горели огнём губы от красного перца.
▲ Каждому резали кусок ржаного хлеба. Нарезали и большие ломти мягкого ноздреватого белого хлеба. Качество и свежесть ароматного, необыкновенного по вкусу каравая сохранялась неделю. Если его сжимали, то он медленно возвращался в своё прежнее положение.
▲ Секрет вкусовых качеств хлебушка передавался от матери к дочерям. Незаменимой для казачки в хате была русская печь. Хлеб пекли на хмелинах. Хмель собирали на огороде ближе к осени. Сушили на зиму побуревшие мягкие шишечки с пряным запахом. Густой стеной хмель облегал плетни и вился на деревьях. На литр кипятка засыпали горсть хмеля и минут через десять засыпали муку. Ставили в тёплое место и перемешивали до тех пор, пока тесто станет однородной жидкой массой. Хлеб требовал любви и тепла рук женщины и выпекался обязательно с молитвой.
▲ Осенью, в период массового забоя птицы, казаки и казачки собирались на «щипанки» и «перушки». Мужчины резали птицу, а женщины и девушки ощипывали её. Работа завершалась обедом (угощением служил суп из птичьих потрохов), песнями, танцами. 
▲ В печи парили, жарили и пекли незаменимую по качеству и вкусу пищу. На печи казаки и свои кости парили, хворь выгоняли. Старые люди говори-ли: «Иного хлебом не корми, только с печи не гони». Зимой купались в баньке. Мыли голову настоем ромашки, крапивы, листьев берёзы. Стирали одежду в дождевой или снеговой воде с древесной золой.
▲ Женщины наравне с мужчинами выезжали работать в поле. Физическая работа не тяготила. Работали с упоением, от души. Как говорится, от зари до зари, не покладая рук. Косили, копнили, скирдовали сено. Днём, в полдень, в самую жару, отдыхали в холодке. Чистый воздух, хлебный, из студёной родниковой воды квас с ароматом степной травы утолял жажду.
▲ Уважение к старшим по возрасту в ст. Баталпашинской выражалось по-клоном при встрече, внимательным слушанием говорящего, именованием старших по имени и отчеству. Почтение к начальству выражалось смирени-ем, обнажением головы, низким поклоном, молчанием, когда оно говорит и вставанием с мест, когда оно проходит. Народ вообще любил при всяком случае титуловать начальство: ваше благородие, ваше высокоблагородие и прочее. Кроме упомянутых наружных приёмов почёта, при встрече со священником, жители старались подойти под благословение, обнаживши голову. 
▲ Уважение к старшим по возрасту и к «старикам», в станице было обязательно, причем «стариком» на казачьем Круге мог быть и, совсем молодой, но уже отмеченный в боях парень. Например, полный Георгиевский кавалер. Младший по возрасту не имел права первым подавать руку старшему по возрасту. Неприличным и небезопасным было наставить на кого-нибудь палец. Если казак бежал, то все на его пути независимо от возраста и пола расступались – без нужды спешить не будет. 
▲ Уважение к женщине – тоже неотъемлемая часть казачьей культуры. В связи с этим уместен следующий пример. С объявлением войны в 1914 г. казаки из ст. Баталпашинской двинулись в ст. Невинномысскую, чтобы дальнейший путь совершить по железной дороге. Войско – по шляху, а жёны с детишками, провожая, – по обочине. Тут и стоптали невзначай край пшеничного поля. Сгоряча офицер Эрдели (фамилия казаками очень уважаемая) хлестнул плетью нескольких женщин. И тотчас был зарублен подскакавшим казаком. Наутро самый старый из атаманов поехал просить у казаков прощения. Командование предпочло скандал замять.
▲ Своё презрение выражали непринятием известного лица в своё общество, как правило, с ним не разговаривали. Лиц привилегированных, при столкновении обыкновенно передразнивали, искажая их выговор, осмеивали костюм, если он не казачий, называя «куцкой». Над своим же собратьями смеялись, называя его «синепузым», «чугунным», «зыком», «лопухом», «ишлом» и другими именами, данными в насмешку или же по физическим недостаткам. Малоросов величали «хохлатскими ноздрями» и «мазницами», а белоросов – «мужицкими образинами».
▲ Расположение и любовь баталпашинцы выражали приглашением в гости на дом, угощением, помощью в нужде, ненависть – мстительностью, старались везде подорвать репутацию такого человека, тайными методами вредили его хозяйству, клеветали на него начальству и при удобном случае (а они всегда были в кабаках) колотили его.
▲ Кокетство выражалось (особенно распространялось среди женщин-проституток) поцелуем, обниманием, соблазнительными телодвижениями, употреблением в разговоре эпитетов как «душка», «душенька», «милень-кий», «родненький», «зёрнышко», «кундюбочка», «ластунюшка», «болезачка» (милочка), «голубчик», «болезный» (милый, родной), «мамочка», «мамунюшка», «маминька», «мамуня», «мамуля», «ладушка» (жена), «любый», «милачок» (добрый человек), «раздуша» (милый), «соколик» и др. 
▲ Ссора всегда сопровождалась сильной бранью «с употреблением сквернословия и скверноматерных слов». При перечислении недостатков и пороков человека, всё это смешивалось с нецензурными словами. В обиходе также были слова «вор», «колтоногий», «клещаногий», «косой», «горбатый», «мошенник», «живодёр», «разбойник», «чёрт», «чума», «сукин сын» и т.п. 
▲ Своеобразно бранились женщины. Друг дружку они величали «шкурой», «ведьмой», «холерой», «страшной чумой» и т. п. На сколько была разнообразна брань, на столько же были разнообразны выражения божбы и клятвы. Вот наиболее употребительные из них: «убей меня бог», «ей богу», «гром меня убей», «дай мне провалиться сквозь землю», «клянусь моим создателем» (при этом крестились, молились на икону или церковь), «тресни моя утроба», «будь я проклят трижды», «пусть полопаются мои глаза» и др. При споре двое били друг друга по рукам, а третий в качестве свидетеля, разнимал руки.
▲ Казаки очень бережно относились к своим детям. Военная добыча после походов издавна делилась баталпашинцами на десять частей. Из них две самые большие – на церковь и вдовам с детьми. Если погибали оба родителя, то всё имущество их продавалось, а деньги клались на хранение. Сирот брали родные да знакомые, растили. И в 16 лет все отложенные деньги возвращали им до копеечки. 
▲ Станичный атаман обязан был знать, сколько в Баталпашинской сирот, которые всегда считались «атаманскими детьми». О них заботились все: старики следили, чтобы сирот не обижали, крестные родители следили за их нравственностью и физическим здоровьем. Особо одарённые дети отправлялись за казённый счёт учиться.
▲ Едва юный обитатель Баталпашинской, сын казака или иногороднего, выжив и благополучно миновав младенческие болезни, по-настоящему становился на ноги, начиналось воспитание «карахтера». Дети несли первые трудовые обязанности в семье: нянчили младших, собирали жужелицу на зольных уличных отвалах, растопку для печей, ходили за плугом. Детство для них было коротким. Зачастую не тратя даже времени на изучение школьных азов, начинали ребята заботиться о хлебе насущном, становились добытчиками, не обращая внимание на обилие тумаков и подзатыльников, выпадавших им в пору ремесленного ученичества. Так уж пошло от дедов-прадедов: за одного битого – двух небитых дают. Кулак был первейшим воспитателем трудового мастерства.
▲ Также разделённое на кланы в зависимости от состояния родителей, юное поколение Баталпашинской жило не менее насыщенной жизнью. По крайней мере, раза два в месяц ходили стенка на стенку, разнообразя времяпрепровождение тем, что один раз дрались улица на улицу, затем «казаки» с «голопузыми» или «кацапы» с «гимназёрами», бывало и «край» на «край», например, «сахалинцы» (центр станицы) выясняли отношения с «запорожцами» (северо-западная окраина), «аджиевцы»( район Покровской церкви) с «дунайцами» (район реки Абазинки). Совершали лихие налёты на чужие сады и огороды, играли в «горелки», «палочку-постучалочку», «прятки». Самой любимой игрой мальчишек была «казаки-разбойники». Одни – казаки, другие – (самое желанное!) – разбойники. Ловили, брали в плен, бегали друг от друга, выручали, устраивали засады... В неё играли пацаны всех поколений.
▲ Одной из популярных игр была и «лапта», играли в неё чёрным мячиком, который назывался «арабский». Мяч был маленький, крепкий. «Пятнали» им довольно ощутимо. Лаптой надо было забить его как можно дальше, да так, чтобы противник не поймал его в воздухе, то есть без «свечки». 
▲ Ребята побойчее дулись в «выбивку». Взрослые называли её по-старому «орлянка». Эта игра была незаконная, потому что на деньги. То есть играли деньгами – монетами. Копеечные и трёхкопеечные монеты выбивали тяжёлым медным пятаком. Выбить – значило ударить так, чтобы монета с «решки» перевернулась на «орла». Игра имела строгие правила, свои хитрости, приёмы, своих мастеров и настоящих игроков, азартных, способных проиграть все деньги на завтрак. У кого денег не было, то играли на «жаровни» – сплюснутые металлические пробки от бутылок. 
Резались и в карты – «очко», бесцельно «проигрывались» по станичным лицам. Хоть по спичке ставили на кон, но всё же «на интерес» игра шла ве-селей – и спички не хотелось проигрывать. Зимою к валенкам прикручивали коньки-снегурки, санки были почти в каждой хате, в каждой семье.
▲ По выходным дням с замиранием сердца смотрели жуткие картины в синематографе, такие как «Синяя борода и семь его жён», «Исчадие ада», «Хищная львица полусвета», хохотали, до упаду, над похождениями полукретина Глупышкина, завывали в восторге от подвигов сверх силача Мациста с бицепсами побольше тыквы. 
▲ Любимым занятием девочек была игра в куклы. Они нянчили матерчатых матрёшек, возились с бумажными куклами, которых они сами рисовали и вырезали с ручками, ножками и вырезали им платье разных фасонов. 
Ещё была игра в фантики. Обертки от конфет складывали, как складывали бумажки для порошков. Это были фантики, ими играли. Ценились фантики красивые, от дорогих шоколадных конфет. Некоторые богатые казаки обладали коллекциями в сотни фантиков. И тогда, как теперь, девчонки прыгали через скакалку, играли в «классы», расчерченные на тротуаре, – всё это передаётся из века в век, к счастью, в неприкосновенности.
▲ Самым роскошным подарком для баталпашинского мальчишки был «пугач». Из серебристого какого-то оловянного сплава, рукоятка красная, зелёный барабан, заряжался он пробками и стрелял оглушительно, с дымом и огнём. Дыма было много, никакого сравнения с пистонами. Это потрясало. Пугачи стоили дорого, и владелец магазина, где продавали «пугачи», ходил по станице гордый, он имел реальную власть: он давал «стрельнуть». А у кого не было денег, сами делали «самопал» или «поджег» – самодельный «пистолет», у которого на деревянном основании крепилась металлическая трубка, которая набивалась серой из спичек, а иногда и порохом. В основном стреляли кошек, но, бывало, страдали и сами...
▲ Первыми словами казачонка были не «мама» и «папа», а «чу» и «пу»: понукать лошадь и стрелять из ружья. Казаки сразу учили детей верховой езде. Заставляли их лезть под брюхо к коню, затем затягивали подпруги и дети висели под животом коня. Ремни резали грудь, мешали дышать, но взрослые, огрев коня нагайкой, заставляли его мчаться вскачь. «Вот так, хлопцы, хопёрцы скачут и на ходу стреляют...» – учили уму-разуму старики. С трёх лет маленького казака сажали на коня, который мог везти стакан с водой не разлив её, а в пять лет казачонок уже самостоятельно скакал на коне. По улицам, по степи... С этого возраста старики в шутках-играх передавали ему воинские премудрости. 
▲ И ребятам приходилось познавать эту суровую науку казачьей школы. А она была нелёгкая. Например, на скаку рубить лозу или доставать зубами платок, положенный на угол табуретки. Сами казаки брали его с земли, но дети были малы ростом и не могли с седла дотянуться до лошадиных копыт. Многие разбивали губы о край табуретки, однако окровавленный рот ни-чуть не смущал старших. И они вновь заставляли скакать к скамейке. Учили мальцов и плавать. Кто сам шёл в воду, того оставляли в покое. Кто робел, того хватали за руки и ноги, раскачивали и кидали на середину реки. Вдосталь наглотавшись воды, они с первого раза постигали науку плавания. Тем более бояться, плакать считалось позорным – ведь ты же казак!
▲ С малолетства, по чуть-чуть начинали собирать будущее снаряжение: вначале подковы для коня, потом «ухнали» – гвозди для подков, сумы, седло... С десяти годков мальчишки уже присутствовали на казачьем Кругу. В 14 лет подростку покупали жеребёнка-стригуна, и дальше они росли уже вместе: казак и его будущий боевой конь, с которым он позже отправлялся в полк. В 19 лет молодой воин имел полное снаряжение: мундир с околышем на фуражке и синими лампасами (по цвету Кубанского войска) и всю экипировку, кроме винтовки и пики, – их выдавала казна. Украшением молодого казака, его гордостью оставалась шашка – её, как правило, передавали в семье по наследству.
▲ Незадолго до призыва казак ходил по гостям, приглашал на проводы, которые устраивались в доме новобранца. Кульминационным моментом было родительское благословение, во время которого отец благословлял его, мать вешала на шею сыну образок и мешочек с родной землёй. После благословения казак выходил во двор, садился на коня и ехал либо к церкви, где служили молебен, либо на площадь к собору. Далее до околицы казаков провожали все станичники. Коня под уздцы могла вести жена или невеста казака.
▲ Казак – не только воин, ещё и непременно – хозяин. 95-летний полный солдатский Георгиевский кавалер Иван Васильевич Шаповалов в молодости служил во 2-м Хопёрском казачьем полку. Пришлось ему быть даже в раз-ведке при английском экспедиционном корпусе в Месопотамии. В разъездах бывал, «языков» брал. В 1917 г. с Родины известие пришло: революция началась.Солдаты русские, что при корпусе были, сразу всё побросали да пошли домой. А казаки... Собрали всё, докупили вьючных лошадей и двинулись караваном через всю Персию к берегу Каспийского моря. Там пароход наняли и приплыли в Баку, где и сдали всё под расписку новой власти, получив взамен за это право на ношение оружия и царских наград.
▲ До революции в Баталпашинской, на ул. Покровской, 84, в большом красивом доме, проживал полный Георгиевский кавалер, казачий есаул Никита Калюжин (в гражданскую он вместе с белыми убыл за границу и проживал в Югославии). Огромного роста, этот отставной казак по воскресеньям надевал все свои награды, заходил в кабак, где, как говорится, напивался «в стельку», а затем, заплатив наличными членам духового оркестра местных пожарников, шагал с ними под звуки маршей по баталпашинским улицам. А за ними – толпа мальчишек.
▲ По давней традиции излюбленным развлечением баталпашинцев на первый день Рождества были кулачные бои, которые были сродни рукопашному бою. В зимнюю пору некуда было расходовать вылазившуюся из упругих мышц, как квашня из макитры, мужскую силу, вот и забавлялись, глушили её, в дурацких, как говорили бабы, драках. Атаманы же станицы и Отдела такие бои поощряли, видя в них пользу для царского воина. Поединков не устраивали, да и выступали не по сословному признаку. 
▲ На площади утренних базаров (ныне площадь им. Кирова) или на Покровской площади шли «стенка» на «стенку» или «край» на «край»: «базарцы» – на «дунайцев» (жили на Мостовой) или «сахалинцев» (жили в районе Маслов), «голодаевцы» – на «покровцев», «кузнецы» – на «могильщиков»... Выходили друг против друга казаки соседних улиц, выходили верховые казаки против низовых... Им не уступали и мужики. 
▲ Казаки на поле боя выходили в бешметах, мужики в полотняных рубахах. Драки велись на одних кулаках, любые другие орудия в рукопашном бою презирались, и ежели кто применял их, избивался обеими сторонами до смерти. Бывало, драки начинались из-за какой-нибудь дивчины, или при каких-нибудь спорах, когда обиженная сторона вызывала обидчиков «на расправу». 
▲ До взрослых, разделившись на две команды, успевали подраться мальчишки лет пяти-шести. Их натравливали взрослые казаки. Рассыпавшись по улице небольшими группами, ребятишки сначала тыкали замёрзшими, покрасневшими кулаками, прыгали, норовя дать оплеуху друг другу. Затем, войдя в азарт, они, словно драчливые воробьи, начинали молотить друг друга, тем самым, давая разгон предстоящему зрелищу. 
▲ Обычно через некоторое время одна из сторон не выдерживала и под напором превосходящих сил бросалась врассыпную под «улю-лю-канье» или «гоготание» станичников. Патриоты разбежавшихся не выдерживали такого позора, и подталкивали на победителей, более старших подростков... За ними выходили казаки приготовительного разряда, потом неженатые парубки, вслед за ними женатые казаки. Не могли устоять от соблазна и те, чьи виски посеребрила седина. 
▲ Довольно часто в кулачных боях принимали участие внуки, отцы и деды. Порой число участников доходило до трёхсот человек. Бывало, бои продолжались несколько дней. Перед сражением взрослых бойцов, подростки очищали место и разбегались в разные стороны. Собравшийся народ нетерпеливо переминался. Некоторые, сбрасывая с голов шапки, бились об заклад – чья «стена» одержит верх, а на ровном снежном поле улицы появлялись первые бойцы.
▲ Всё вершилось по правилам – без злобы. Перед началом кулачного боя «враги» трижды обнимались и целовались между собой, показывая, что делить им, кроме чести, нечего, что никакой личной вражды между ними нет. Ещё противники договаривались об условиях: обиды друг на друга не держать, если кому-то придётся потерять зуб или принести домой «фонарь» под глазом. К тому же действовал закон – лежачего не бить. Однако тем, кого сбивали с ног, доставалось от ног остальных дерущихся (бывали случаи, когда вслепую затаптывали и до смерти). Смысл кулачных боёв сводился к тому, чтобы «на миру» показать свою силу и ловкость.
▲ Биться начинали по сигналу. Его обычно подавал мастер своего дела – свистун. Сигнал он подавал пронзительно, залихватски. И – начиналась боевая потеха! Сразу же с обеих дерущихся сторон, сбрасывая на ходу с плеч полушубки и тулупы, туже подтягивая ремни, решительно бросались в бой десятка два-три бородачей. Остальные казаки в качестве зрителей на истоптанном валенками снегу обступали бойцов кулачного боя тесным кольцом, напряжённо следя за каждым их движением. 
▲ Над площадью, в морозном воздухе повисал шум, гвалт, свист, хруст костей. Мелькало множество здоровенных кулаков. Слышались глухие удары, хрип, ругательства, летели с голов шапки. Били «не жалеючи», в грудь, в лицо, куда попало, лишь бы с ног свалить. А вокруг подстёгивающие крики, насмешки, свист. Иной раз для пущей бодрости и азарта приносили бубны, но обычно страсти разгорались и так. Побитых казаков отводили на нейтральную полосу и снегом вытирали окровавленные лица. Бой кончался, когда бить было уже некого, когда все метались с разбитыми лицами, не узнавая друг друга.
▲ Состязания проходили не только на площадях, но и на запорошенном речном льду или большой замёрзшей луже. Соперники обряжались в плотные полушубки, увеличивающие вес и сковывающие движения, что гасило силу удара. На ногах – жёсткая обувь: сапоги или валенки. Всё это определяло характер боевых стоек, особенности передвижения. Так рождалась особенная техника с жёсткими блоками «углом» и «стенкой», мощными стремительными ударами «с наката».
▲ Если гулявшие парни, например, с Покровки, видели как «чужак» провожал «их» девушку, то они, пропустив девушку, заставляли кавалера залезть на забор и под общий хохот «спеть петуха», то есть кукарекать, чтобы неповадно было знакомиться с покровскими девчатами, после чего благополучно отпускали «до дому». При этом они приговаривали «крыльями хлопай!», и тот, водрузившись на забор, бил себя руками по бокам. А уж «белогорлика» (детей знати, купцов) могли заставить и «поплавать», то есть изображать плавание в уличной пыли или грязи, смотря по сезону. Знай, наших! Не провожай на «чужую» улицу барышню. 
▲ Проходят годы, а мне кажется, что нынешнее поколение людей заметно стало черствее. Взять, к примеру, еще одну славную традицию. Я имею в виду память о родных, товарищах, и других людях, достойных того, чтобы их и все хорошее, что они сделали при жизни, мы не забывали. Стало правилом увековечивать имена дорогих народу людей в названиях улиц и переулков, предприятий и библиотек. Многим устанавливают мемориальные доски. Каждый год 9 мая вечером минутой молчания мы чтим всенародно память миллионов, павших в той проклятой войне. Этот ритуал – как клятва: «Никто не забыт и ничто не забыто!»
А в нашем доме, дворе, семье? Есть ли сейчас день памяти прадеда, деда, родителей? К сожалению, дети забывают дни рождения своих родителей, а внуки и правнуки вообще не знают ни даты рождения, ни даты смерти, да что там говорить, порой не знают ни имени, ни отчества своих прадедушек и прабабушек…
▲ Казаки верили, что человека со дня его рождения сопровождают ангел и сатана. Последний изощряется во всех пакостях, чтобы причинить вред чис-той христианской душе, сбить её с истинного пути. Чем бы ни заболел казак: лихорадкой, горячкой, куриной слепотой, оспой, корью, тифом, дифтерией, которые были очень распространены в здешних местах, считалось, что всё это козни нечистой силы, и вылечиться можно доброй христианской молит-вой.
▲ Ни одна обрядность не знает такого разнообразия традиций, как похороны. Боле того! Это, видимо, единственный, современный обряд, который до сих пор не утратил своего сакрального смысла во многих странах. Увы, смерть слишком серьёзна…Человек, как известно, единственное существо, сознательно хоронящее себе подобных. Животные этого не делают, поскольку они не могут осмыслить неотвратимость наступления смерти.
▲ Приближение смерти казаки определяли по поведению животных, птиц, растений, изменениям в домашних вещах и строениях, а также по снам. Умирающему человеку старались облегчить смерть, помочь душе выйти из тела: открывали задвижки в печке, окна, двери. Перед смертью необходимо было причаститься. Как и любой христианин, казак в случае внезапной смерти, например, в пути, далеко от дома, в последнее мгновение обращался с молитвой к Богу и целовал крест. Смерть без причастия считалась большим несчастьем для казака, так как душа умирающего по поверьям баталпашинцев, без этого не могла попасть в рай. 
▲ Для казаков с давних времён христианское погребение – это не только захоронение, но и отпевание усопшего в храме. По православному обычаю баталпашинцы проводили похороны покойника через два дня на третий день после его ухода из жизни. Станичные старушки омывали тело умершего, дабы он предстал перед Богом в чистоте, причёсывали гребнем и обряжали в погребальную одежду, в которой он перейдёт в иную, лучшую жизнь. 
▲ Казака хоронили в полной парадной форме, с регалиями (иногда с их шашками и кинжалами), офицеров – с эполетами и тоже – с шашками. Членов семей казаков хоронили в обычной одежде, по возможности новой, но не очень броской и яркой. Умерших девушек наряжали как невест, клали в могилу цветы, на голову надевали венок из цветов, даже заплетали им косы, так как были уверены, что на том свете каждая умершая девушка находит мужа – юношу, умершего неженатым. 
▲ Покойника помещали на специально сделанную лавку головой под образа, и местный священник или дьякон читали над ним Евангелие или Псалтырь. В это время во дворе, у сарая, несколько человек делали гроб. Покойника обычно клали в гроб, окроплённый святой водой. Руки покойника складывали на груди крестообразно, правую – сверху, вкладывая в них крест или икону. На лоб одевали символический бумажный венец с изображением Деисуса и написанного словами «трисвятого». Положенное в гроб тело укрывали белым саваном, напоминающим о белом одеянии при крещении и как символ того, что умерший находится под покровом Христа и церкви. 
▲ В хате гроб с покойным ставили лицом к иконам. На гробе крестообразно располагали четыре горящие свечи: по одной у головы и ног и по одной по бокам. В те скорбные дни над телом умершего по-прежнему читали Псалтырь, служили панихиды и литии (особый заупокойный чин). Перед выносом гроба из дома служили заупокойную литию, сопровождаемую каждением. Считалось, что подобно струящемуся вверх от кадила фимиаму, возносится на небеса душа покойного.
▲ В день похорон покойника несли в церковь, где его отпевали. Гроб выносили из дома вперёд «ногами», словно бы покойник сам на кладбище шествует, и при этом приговаривали: «Мёртвые к живым не ходят!» Родственники нести гроб не должны, иначе покойник их за собой уведёт.
Если, к примеру, по улице везли (несли) покойника, и раздавался чей-то крик: «Хоронят! Хоронят!», то вся улица выбегала посмотреть, кого это там несут.Отпевания покойного в церкви – возвышенное, торжественное действо, проникнутое чувством светлой печали и верой в бессмертие души. Как правило, священник всегда облачался в светлое. Гроб обычно до конца службы оставался открытым. В конце отпевания священник произносил разрешительную молитву – для освобождения усопшего от всех земных грехов, примиряющего его с Богом, родными близкими. Затем родственники и знакомые прощались с ним, и все направлялись на кладбище.
▲ Когда похоронная процессия медленно шла по станичной улице, станичники боялись перейти дорогу, по которой несли покойника. Так как это был последний путь покойного, считалось, что его стезю заступать нельзя. К тому же и примета плохая. «Заступишь – вскоре за ним следом отправишься» – говорили старики.Впереди шествовали священник и певчие. Кладбище располагалось за станицей (городом). Родственницы причитали, особенно когда гроб опускали в землю. Во время плачей и причитаний полагалось описывать его соколиный взор, походку, военную доблесть, расхваливать его коня и оружие. 
▲ На кладбище священник крестообразно посыпал землёй покрытое саваном тело покойного, совершал литию. Близкие, стояли вокруг гроба со свечами, просили в своих молитвах об облегчении участи души покойного. Усопшего обычно хоронили головой к востоку, как бы обозначая переход умершего от заката жизни к утру вечности. Крест на могиле устанавливали у ног погребенного распятием к лицу. На опущенный в вырытую могилу гроб обязательно бросали горсть размятой земли.
▲ После похорон все возвращались в станицу, и желающие шли в дом покойника справлять помин. Обязательно приглашали духовенство. Если умирал ребёнок, мать приглашала на помин детишек. Последующие поминки устраивали на 3-й, 6-й, 9-й и 40-й дни, затем ежегодно в день смерти отмечали очередную годовщину – обычно без церковных обрядов и в узком семейном кругу.
▲ В казачьи поминальные обычаи входили и специальные обрядовые кушанья на похоронах – пшеничная или рисовая кутья с мёдом, курица, питьё вина из больших специальных чаш, пускаемых по кругу.
▲ «Нечистых» покойников (колдунов, знахарей, утопленников, мёртворождённых детей, самоубийц и т. п.) казаки хоронили или за оградой кладбищ, или же в специально отведённых на кладбище местах, причём по некоторым из них справляли «тайный помин». В изголовье или же в центре могил колдунов и колдуний часто вбивали осиновый кол, якобы лишавший мертвеца способности «выходить» на поверхность и вредить живым.
● В «родительские дни» – на Провода, после Пасхи, в родительскую субботу под Троицу, в покровскую субботу устраивали на кладбищах поминки по всем умершим в семье. Родственники собирались вместе, и священник совершал панихиду над могилами умерших, располагавшимися одна подле другой. Когда он отходил к другим, родственники приступали к трапезе: ели кутью с изюмом, блины и т.п. Обыкновенно на могиле «катали крашенные яйца и раздавали их, а также еду, присутствующим и нищим. 
▲ Чтобы развивать волю, многие казачата вставали среди ночи, тщательно одевались, застегивая все пуговицы, и выходили из дома, направляясь в самые тёмные и страшные места станицы. Самое же страшное место в Баталпашинской – это кладбище, где водилась всякая чертовщина. Представим ночь, густые тени от памятников, тусклый блеск луны, мёртвую тишину, – и их одних перед лицом потустороннего мира, откуда никому нет возврата. В этом было что-то романтическое, средневековое, идущее от преданий.
А ещё станичники любили посещать кладбище, гулять, здесь, по этой «божьей ниве», на которой, как межи последнего владения человека на земле, разбросаны камни и кресты. Много собиралось здесь гостей – навестить могилы близких сердцу и увлажить слезою память прошлого. Много живых приходило беседовать с мертвыми и в их безмолвном ответе искать надежды или утешения….
▲ Со дня основания станицы Баталпашинской и по нынешнее время станичников и горожан хоронили на четырёх кладбищах, которые располагались, как упоминалось выше, за станицей или городом. Разговаривая со старожилами, убедился, что ни одно из них не было отверженным, словно зачумленным местом. Я помню, как мы, в детстве, относились к кладбищу и к теме смерти тоже ясно и просто. Мы не стремились обходить место предков стороной, даже, порой, играли там в мирные игры, любили бродить, читая надписи, и уж, во всяком случае, несколько раз в год, особенно по праздникам, нас приводили туда дедушки и бабушки. Воспоминания о почивших предках не были мрачными. Они скорее оставляли чувство благоговения и светлой печали. И мы бы очень удивились, услышав, что только развлечения, только радость – удел ребёнка, подростка, юноши.
▲ Позже я впервые задал себе вопрос, не приходивший в голову раньше. Где могилы наших знаменитых предков? Да, тех, именами которых пестрят краеведческие публикации, справочники, архивные и музейные материалы.
Однажды, написал столбцами фамилии «отцов города», просветителей и педагогов, революционеров, известных казаков и задался вопросом: «Где они похоронены?». Старожилы пожимали плечами.
▲ Первое Баталпашинское православное кладбище располагалось на северной окраине станицы, «на выгонных землях расстоянием от жилья не ближе ста саженей». С юга оно начиналось от улицы Кавказской, с запада – от места, где ныне располагается ул. Северная. Кладбище было обнесено, плетём не выше двух аршин, как говорили «дабы через то такие места воздухом скорби очищались». Последних покойников здесь хоронили в конце 20-начале 30-х годов XX века.
▲ Ныне на этом месте располагается центральный колхозный рынок г. Черкесска. В начале 1950-х годов на самом возвышенном месте бывшего кладбища и уже существовавшего рынка (тогда он назывался базаром) ещё стояла небольшая часовня, а по склону кладбищенского холма располагались сохранившиеся одиночные могилы с крестами – деревянными и металлическими. А ныне, мы, тысячи православных горожан, покупая продукты, топчем могилы своих предков, забыв завет нашего национального поэта А. С. Пушкина о «любви к отеческим гробам».
▲ Второе православное кладбище располагалось на северо-востоке города. Оно занимало территорию ныне находящуюся в районе пересечения улицы Крупской с улицами Октябрьской и Зелёной. В 1950-е годы на этом кладбище были ещё могилы с надгробиями. Среди них особенно выделялась могила с огромным металлическим крестом. Местные старожилы поговаривали, что в ней покоилось тело местного священника. Когда начали крушить могилы, то этот крест не поддавался никакой местной технике. Долго он стоял в гордом одиночестве среди перепаханного погоста, пока не прибыла техническая помощь из Ставрополя, где техника была помощнее. Рассказывают, что бульдозеры шли на крест, как танки в лобовую атаку на врага. 
Непонятно всё-таки это странное право уничтожать закрытые для захоронений кладбища по истечении 25-летнего срока, то есть пускать по могилам бульдозеры, причем по могилам вообще-то свежим. На глазах детей похороненных, их близких, соседей…
Почти каждой осенью я бываю на третьем православном кладбище, место для которого в 1930-е годы выбрали на южной окраине города (ныне район средней школы № 7 – С.Т.). С 1960-х годов захоронений на нём не осуществляют. Не знаю почему, но посещение этого кладбища вызывает у автора только чувство просветления, уравновешивает и словно поддерживает меня морально в нашем хлопотном и озабоченном бытии. Что тому причиной? Невидимые связи с миром предков? Тишина и одиночество? Искусство, которое наблюдается в малых архитектурных формах: оградах, надгробиях, кованых и деревянных крестах или распятиях? А может существующая в России обязанность заботы о могилах ушедших предков традиционно передаваемая из поколения в поколение?Заброшенное кладбище. Старые надгробья. Это тоже история города. На этом кладбище находится братская могила, где в 1941–1945 гг. Великой Отечественной войны хоронили воинов, умерших в госпиталях Черкесска. 
Длительное время кладбище содержалось в относительном порядке, но в последние десятилетия оно приходит в запущение. Варварское отношение к памяти не знает границ. На могилах горожан даты смерти: пятидесятые, шестидесятые годы, а ухода за ними уже нет. 
Несмотря на бесконечные заверения, что нами никто и ничто не забыто, к погребениям мы относимся до сих пор с потрясающим цинизмом. Порой кажется, что кладбище превращается в мусорную свалку. Хорошо помню, как мне попадались острые стальные копья, то торчавшие вертикально, то наклонённые или коварно изогнутые. Попадались и ямы-ловушки, прикрытые хворостом и хламом, какие-то рейки и планки с ржавыми гвоздями. Да проволока, да непонятные обломки металла, и камни, камни…Памятники искорежены, холмики утонули в мусоре, на ограде висит дырявое ведро, внутри ограды стеклянные банки, бутылки. Хорошо, если сохранился инвентаризационный номер – по нему можно опознать безымянную могилу… 
И подумалось, что в иную пору здесь и вовсе не погуляешь: зайдет пьяный, либо ночью забредет человек – тут и останется, хоть караул кричи. Но никого здесь не было. Кто пойдет сюда, на старое кладбище, да и зачем?
Материал для новых надгробий некоторые лица искали именно здесь, на Старом кладбище, особенно после его закрытия. Разворовывались мраморные блоки, опрокидывались постаменты, сбивались кресты, растаскивались ажурные металлические ограды. 
Пролезая через упавшие деревья и кучи мусора, автор шёл по едва приметной дорожке. На какие-то секунды останавливался у серых, черных, розовых, белых камней, металлических и деревянных крестов, пытался осмыслить происшедшее. Но былое осмысливалось плохо, потому что случившемуся не было убедительных причин. Даже стыдно стало. Все лежащие вокруг, наверное, надеялись на нашу элементарную порядочность, а мы…
Многие едва различимые надписи на памятниках этого кладбища уже не печалят. На многих крестах и надгробиях имена покойных уже не сохранились, что крайне осложняет превращение кладбища в некрополь. Теперь все это просто напоминает о том, что человек для природы совсем как степная трава. Как колючка. Или мох, постепенно разъедающий лоно каменной плиты. Или вот эти копошащиеся в траве божьи коровки…
▲ Мы забываем, что до 1917 г. все кладбища имели религиозный статус и согласно учению православной церкви представляли собой моральную ценность, в которой почитание умерших людей являлось важнейшей частью ду-ховной культуры общества. Отсюда – ритуал поминовения. Помянуть умершего – значит помочь ему в посмертной судьбе.Да, многих людей нет с нами. Но жива память о них. Они живы в своих потомках.
Известно, что в других странах бережно и трепетно относятся к памяти умерших. В идеальном состоянии находятся кладбища в Германии, Франции, Италии, Прибалтике. Надгробие и могила – это последняя память о тех, кто нас оставил. И наша задача – сохранить эту последнюю память о прошлом.
▲ На четвёртом православном кладбище, расположенном на юго-востоке от города, на склоне горы, стали хоронить горожан, умерших с 4 июля 1967 г. прошлого столетия. 
▲ Ещё одна огромная могила – центральный городской сквер. В его юго-восточной части, до революции 1917 г., была захоронена местная знать. В старину был обычай хоронить знаменитых людей в ограде Покровской церк-ви и Николаевского собора, которые стояли именно в том месте, где ныне располагается центральная часть сквера. 
В 1927 г., при закладке вокруг Николаевского собора парка, кладбище сровняли с землёй. Снесли с могилы и воздвигнутый на народные средства памятник знаменитому в наших местах приставу Н. Г. Петрусевичу – бывшему начальнику Эльборусского военного округа (1865–1869), затем – Баталпашинского уезда (1870–1876), учёному, члену Русского географического общества. 
▲ Газета «Красная Черкесия» 28 апреля 1937 г. (№ 96) в заметке «Беспримерное издевательство над памятью героев» сообщала, что «ещё в 1935 году за небольшой каменной оградой были похоронены первый секретарь городской комсомольской организации Сидоренко, коммунисты Власов, Халидов, Алатов и другие», и вот могилу сравняли, а на её месте построили сквер… В конце заметки было сообщение «От редакции: «На днях кто-то из горсовета в центре сквера сообразил строение в виде обелиска. Горсоветчики пытаются доказать, что они восстановили братскую могилу. Во-первых деревянный памятник поставлен не на месте бывшей братской могилы, во-вторых нельзя так восстанавливать исторический памятник – ночью, тайком от трудящихся».
▲ В 1950–1960-е годы на месте могил была построена танцевальная площадка со сценой чем-то напоминающей ракушку. В 1987 г. в центре сквера рыли фундамент под здание. Оно планировалось для размещения в нём пульта управления цветной подсветкой и музыкой, а также пульта подачи воды для цветомузыкального фонтана (автор фонтана местный художник Александр Гречкин; сам фонтан, позже, народная молва прозвала «слёзы Маслова» – в память о бывшем председателе Черкесского горисполкома). 
Почему-то не поднималось много шума и вокруг строительства в 1990-е годы в южной части центрального городского сквера эстрады. Мало того, что она портила целостность сквера, но, к тому же, ещё и стояла на могилах священников, захороненных в далёкие времена.
▲ В северо-западной части сквера (от памятника Ленину до общественного туалета – С.Т.) в 1942 г. нашли свой последний приют офицеры гитлеровской Германии, погибшие в горах на территории Карачая и Черкесии. В южной части сквера (той, что ближе к проспекту) расположена братская могила политзаключённых, расстрелянных представителями НКВД перед приходом немцев в Черкесск, а в самом центре – братская могила погибших в 1920-е годы комсомольцев и работников милиции. Их останки были перенесены со второго кладбища, что находилось в районе улицы Крупской, и которое сравняли с землёй. И здесь, по иронии судьбы, на оставшихся в земле костях, мы оборудовали место для проведения увеселительных мероприятий.
▲ Умирала баталпашинская казачка. Перед смертью старая женщина обратилась к своим близким со странной просьбой: похоронить её не рядом с мужем, умершим шестьдесят лет назад. «Он молодой мужчина, – сказала старуха перед смертью, – зачем ему вечно оставаться возле девяностолетней старухи? Жалко его…». И её похоронили поодаль от столь преданно любимого мужа-казака… По данным науки, на земле за все века до наших времён жило семьдесят девять миллиардов человек. Нынешнее поколение жителей Черкесска входит в восемьдесят пятый миллиард…