Ассистент

Исторический Черкесск: Энциклопедия: Школа № 13 (ул. Первомайская, 99)


▲ С 1938 г. начала вести свою «родословную» школа № 13 г. Ежово-Черкесска. Именно тогда, в предвоенные годы, на пыльной улице Первомайской было построено новое двухэтажное здание с футбольным полем. Школа быстро становилась центром культуры и воспитания. 
▲ В конце января 1939 г. президиум областного исполкома, «рассмотрев ходатайство школы № 13 и президиума горсовета, присвоил тринадцатой школе имя Героя Советского Союза лётчика В. П. Чкалова». 
▲ Нагрянувшая война прервала занятия в школе. Ушли на фронт учителя, прямо на парты ложились белыми голубями повестки на фронт мальчишкам и девчонкам. Учительница Мария Александровна Казан, ученики Василий Гречкин, Владимир Коваленко, Моисей Гандман, Иван Абрамов, Иван Беланов… 
▲ Таня Безродная ушла на фронт в 1942 г., а в январе 1943 г. погибла, освобождая родной Черкесск. Анастасия Савина по окончании школы поступила в пединститут, а после первого курса добровольцем ушла на фронт, где прошла боевой путь до Австрии, демобилизовавшись, продолжала учиться и всю оставшуюся жизнь учила ребятишек. Вместе с ней завершил войну в Австрии и Василий Андреевич Залепухин. 
▲ Учителя Евдокия Петровна Безродная (по мужу Пелипенко), Екатерина Фёдоровна Хмырова (по мужу Колбанёва), Анастасия Ильинична Савенко во время войны рыли окопы, ухаживали за ранеными, когда в школе был военный госпиталь.
▲ 50 лет своей жизни посвятил воспитанию молодёжи преподаватель немецкого языка Сергей Дмитриевич Коваленко чуть меньше – его жена Мария Матвеевна Коваленко. В 1942 г. С. Д. Коваленко принимал выпускной экзамен у Е. П. Безродной. 
▲ В канун 107-й годовщины со дня рождения В. И. Ленина Ленинская комната СШ № 13 пополнилась ещё одним дорогим экспонатом – мозаичным портретом В. И. Ленина. Выполнен он методистом областного института усовершенствования учителей Владимиром Михайловичем Пивоваровым. Мозаичные портреты, сделанные Пивоваровым, можно было увидеть и в других школах города. В СШ № 3 им выполнен портрет Героя Советского Союза генерала Д. М. Карбышева, в СШ № 8 – портрет председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского.
▲ Осенью 1984 г. в СШ № 13 был создан нулевой класс, где занимались шестилетние учащиеся. На базе этой школы областной институт усовершенствования учителей проводил семинары для педагогов начальных классов, где изучались особенности возраста человека, который на целый год раньше времени сел за школьную парту. В 1988-1989 уч. году в школах города таких классов было уже 14. В них обучалось 360 детей.
▲ В проводившем третий год подряд (2012 г.) РГБУ «КЧРЦДЮТ» весеннем конкурсе «Молодёжь КЧР за чистую окружающую среду и здоровый образ жизни» первое место в общекомандном месте заняла команда «Барс» гимназии № 13 г. Черкесска (руководитель А. Лукьянова). В своих работах «Барс» поднял вопрос безнаказанного, поражающего своими масштабами, замусоривания реки Абазинка в черте г. Черкесска.
Сейчас, мы – взрослые, знаем, что школьные годы пролетают в одно мгновение. А в дни учёбы они тянулись медленно. Но школа – это не мученье, не проклятье, не ад. Школа – это наши первые друзья, запах новых учебников и тетрадей, беготня по коридорам на переменках, катание на перилах, ароматные булочки с изюмом из столовой. Это безответная любовь в своего педагога и первые косые взгляды на своего сверстника. Школа – это наше невозвратимое детство. 
Почти каждый из нас пришёл в первый класс, не умея считать – потóм вычислял логарифмы и функции. Не умея читать – потóм читал «Войну и мир», учил наизусть очень искренние, воспевающие Ленина и идеи революции, стихи поэта В. Маяковского и писал о нём сочинение. 
А ещё мы постоянно подтрунивали друг над другом, ибо красные чернила учителей, как сказал один из наших мальчишек, устраивали в наших тетрадях праздничную иллюминацию. А ещё у каждого был листочек с азбукой Морзе – сказывались, наверное, послевоенные годы, или вырезанная решётка для тайнописи. Теперь всё это осталось в прошлом. Большая дорога жизни для одних была открыта, перед другими стала едва заметной колеёй, а перед третьими – распутицей…
В октябре 2014-го года автор проезжал на своей «легковушке» по тихой Первомайской улице мимо старого здания бывшей средней школы № 13, которую окончил 50 лет назад. Не выдержав, как-никак – юбилей, свернул с дороги и въехал в старый школьный двор.

С яркой позолотой, раскрасившей кроны деревьев у школьных окон, с пронзительной синевой короткого осеннего дня, расшитой серебром паутинок, в Черкесск пришло Бабье лето.

Осень здесь всегда пленяет людям душу. Своим неповторимым буйством краcок, весёлым озорством. Серебряной сединой да хрупкой грустью. Закуролесит. Закружит. Разгуляется по всей округе и – дальше.

И в тот день, ясный и тёплый, художница-осень показала всю свою прелесть, всю свою щедрость и богатство. Стоящая неподалеку молодая осинка была вся уже в червонной позолоте. Будто сама жар-птица поселилась в её ветвях. Получилось печально и красиво. Заявив о себе желтеющей листвой, осень уже готовилась превратиться в дождливую и хмурую. Было уже видно, как на листве деревьев она каждую ночь оставляла всё новые, неожиданные и небрежные тёмные мазки.
На горизонте, среди деревьев, в голубой полоске неба, мелькнул белый конус Эльбруса. Деревья отбрасывали тонкие, чётко-красивые тени – на асфальте школьного двора словно переплелось огромное количество линий сложного, необыкновенного чертежа. Кажется, прошёлся по ним художник-чародей, разукрасил, разрисовал, вложил душу и сердце в каждый камень, в каждый листок, в каждое дерево. 
«На асфальт, паутинкой расчерченный,
И на стебель примятой травы,
Осень, словно красивая женщина,
Молча, сбросила платье намокшей листвы
» – как бы поддакивая моему настроению, звучала красивая песня из динамика автомашины.

При вдохе чувствовался острый аромат жёлтых листьев…

А ещё в октябре отмечается День учителя. Почти что женский праздник. Потому что мужчин ныне в школах единицы. Сильному полу, видимо, не по силам «сеять разумное, доброе, вечное», получая за свой «почти, что каторжный труд» жалкие гроши, чуть более минимальной пенсии, да и те не всегда вовремя. Не всякий выдержит длительное общение с современными насмешливыми детишками, вытерпит упрёки родителей учеников во всех мыслимых и немыслимых грехах, справится с большими нагрузками на сердце и нервы. Но есть за всё одна самая большая награда: искренняя и преданная любовь. 
Внутрь старого здания школы, в котором учился, заходить не стал. Там теперь всё другое, глазу незнакомое. Учащиеся СШ № 13 обучаются ныне в новом, построенном по соседству, корпусе здания, а в «моём» размещается МОУ «Открытая (сменная) общеобразовательная школа рабочей молодёжи». 
Память невольно повела в чудесные школьные годы, воскрешая те полузабытые настроения и те ощущения детства и юности. Казалось бы, что такое десяток лет среди других, куда более значимых, наполненных серьёзными делами, важными событиями, встречами, датами. Но почему-то бережно хранит память имена школьных товарищей, весёлые и грустные эпизоды, массу деталей далёких дней, будто вчера всё происходило.
Всё лучшее в нас – от детства! Да-да, все мы родом из детства! В этой стране свой, совершенно особый свет. В этой стране такой сладкий снег и такая ослепительная зелёная трава. По лесам этой страны бродят на удивление добрые тигры и воспитанные слоны. В этой стране всё всерьёз – вражда и дружба, слёзы и смех. Это страна наших первых книжек... 
Мы, такие разные, садились за одинаковые парты, вынимали похожие у всех учебники. Всматривались в буквы на классной доске и из первых самостоятельно написанных букв слагали самые главные на земле слова: «Мама», «Мир», «Родина».      
Наше детство не ушло бесследно. Оно осталось – здесь, в знакомом когда-то до каждой трещинки ступенек школьной лестницы, стареньком двухэтажном здании.В памяти всех выпускников были, есть и будут наши учителя. Да, они учли нас математике, физике, литературе, химии, истории… Но если бы только законы Ньютона и Менделеева, образы Печорина и Чацкого, да запасы полезных ископаемых на территории Западно-Сибирской низменности составляли суть того, что они передавали нам, я уверен, что мы не помнили бы их так долго и благородно. И их и нас нещадно ругали за двойки, за невысокую успеваемость. Но главными-то оказались нравственные уроки, которые были преподаны нам нашими милыми учителями вне всяких программ и учебников.
У каждого из нас есть свой Учитель. Не обязательно первый, наверняка и не единственный. Моей первой «училкой» была Александра Прокофьевна Болонская – учительница первого класса СШ № 13 (она прожила более 90 лет и умерла в 2004 г.). 
Юго-западный угол здания, третье окно на восток… Возле этого окна стояла парта, за которой я сидел. Учась во всех классах, всегда старался сесть у окна. Очень любил смотреть на Эльбрус и покрытый снегами Главный Кавказский хребет.
Жизнь не баловала Болонскую, скорее, проверяла на прочность, испытывая характер в таких ситуациях, в каких человек слабый не выдержал бы, сломился. В школу она пришла сразу после изгнания немецких оккупантов. Восстанавливала её, принимала участие в закладке школьного сада, в будущем самого большого и самого лучшего в городе (какой там был виноградник!). Из-за этого сада школе, наверное, и присвоили позже имя И. В. Мичурина.
Многое в первых шагах по жизни, нам, первоклашкам 1953 г., стало ясно именно благодаря «училке». Она почти не вызывала наших родителей в школу. Особенно это касалось отцов. Эта женщина прекрасно знала, что в те времена у наших отцов лучший способ воплотить в голову какие-то нужные и правильные мысли – проходил через нашу задницу. Она, наша задница, или как принято ещё говорить «пятая точка», для нас была самым главным органом и во всём принимала участие – в лечении, учении, воспитании, принятии решений и, даже, поиске приключений.
Хорошо помню, если что-либо вытворял (лазил по соседским садам, чердакам зданий, по заброшенным бомбоубежищам, приносил домой невзорвавшиеся боеприпасы, делал опасные «самопалы», сплавлялся на резиновой автомобильной камере по бурной Кубани или дрался с мальчишками) отец, несомненно, меня лупил. И доставалось больше всего именно ей – заднице. 
Естественно, я часто злился на отца. Но сейчас, взглядом издали, понимаешь – наши отцы были правы. Иначе неизвестно кем бы мы стали. 
Александра Прокофьевна, окруженная нашим восторженным подчинением, этакою полной радостной безропотностью, в памяти возникает часто. 
Хорошо помню, как мы садились за парты, и она нам читала детские книжки, потому что зимой чернильницы замерзали (классные помещения тогда отапливались печками, с заправкой в коридоре), и мы не могли писать. Найти у кого-то карандашик в то время было просто счастьем.
После изучения «Букваря», в первом классе мы стали осваивать «Родную речь». До сих пор помнятся слова одного из первых стихотворений в ней.
Его «училка» заставила нас выучить наизусть: 
«Лес дремучий снегами покрыт, На посту пограничник стоит.Ночь темна и кругом тишина:Спит Советская наша страна».
Нам удивительно было впервые испытать власть знания. Каждый школьный час незамедлительно подтверждал, что ты чему-то научился, что-то узнал новое. Вот и твоя буква впервые вышла похожей на букву, написанную рукой Болонской, впервые ты сам прочитал и понял: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…». 
Болонская приучала, приобщала, притягивала нас к себе. Какие у неё получались красивые и ясные буквы, как она неторопливо и понятно говорила – мы верили тогда, что Александра Прокофьевна знает всё. И эта языческая, безоговорочная вера, должно быть, проявлялась забавно и даже смешно.
Однажды увидел её на перемене. Отвернувшись к окну, Александра Прокофьевна смеялась – беспечно, взахлеб, думая, что её никто не видит. Наверное, так насмешили её наши бесконечные вопросы, а может быть, и наши ответы.
Болонская всегда знала, что делать. Я и сейчас уверен в этом. Когда озорник Толька Маслихов испачкал чернилами платок отличницы Тони Бондаренко, учительница не ругала его, как нам очень хотелось. Она попросила девочек принести тазик с водой и хозяйственное мыло. И гордец Толька, глотая слёзы, при абсолютном молчании класса, стирал этот платок… 
Ни одна мелочь и трудность семейного быта не ускользала от пристального взгляда Болонской. Она знала, что больше всего требуется каждому первоклашке. Мы часто собирались у неё дома, на переулке Союзном. В квартире, под которой находился магазин «КАГИЗ» (сейчас на этом месте «пятиэтажка»), отмечали дни рождения, слушали стихи, сказки, музыку – её муж, Николай Васильевич, руководивший детским хором в Доме пионеров, превосходно играл на пианино.      
К основным приспособлениям для письма, с помощью которых и происходило вязание букв и слов в необходимые последовательности, относились ручка, перья и чернильница-непроливайка.
Главный прибор для письма – ручка со сменными перьями – теперь такую ручку уже и не найдёшь, даже если захочешь! Она представляла собой тонкую палочку синего или красного эмалевого цвета, на одном конце которой был смонтирован держатель для стального пера, двойной жестяной зажим, в его щель и вставлялось перо. Правда, с некоторым усилием.
Моделей перьев, тонких, слегка изогнутых обрезков закалённой стали, зачем-то производилось множество. У меня и ныне есть несколько видов перьев (ими я пользовался, когда рисовал тушью рисунки для этой книги). Есть каноническое, обязательное для школьников «№ 86» с острым раздвоенным концом, начинавшее по мере износа царапать тетрадную бумагу и ставить чернильные кляксы. Есть и запретное «с шишечкой № 21», имевшее закреплённую в названии шишечку на пишущем конце. Шишечка оставляла след «без нажима» и не удовлетворяла школьным требованиям. 
Несмотря на то, что техника письма в наши времена строжайшим образом регламентировалась (как и форма ручки, и перья, и цвет чернил и конструкция переносной чернильницы жёстко контролировалась), в старших классах я любил писать именно им. 
Настоящего, каллиграфического почерка у меня не было никакого, и тройку по чистописанию «училка» младших классов исправляла на четвёрку только из уважения к моим успехам в беглом чтении «Родной речи».
Ещё сохранилось изысканное «рондо», технических отличий которого я не вижу, узенькое «чертёжное», наносившее на бумагу тончайшую линию, жёсткое «№ 11», которым выгодно было играть «в пёрышки» - об этой игре можно рассказывать отдельно и долго.
Чернильницы назывались «непроливайки» и, действительно, были так устроены, что чернила – полагались обязательно фиолетовые – вроде бы, не должны из них выливаться: края небольшой фаянсовой чашечки с голубым изображением пионера на боку загибались внутрь, так что при переворачивании содержимое задерживалось этими краями.
Это очень тогда нас поражало и удивляло, но конечно, если чернильницу резко встряхнуть, на деле чернила выливались за милую душу. Чернильница брызгалась во все стороны, оставляя безобразные синие или фиолетовые кляксы, портя тетрадки – ни в коем случае не толстые, «общие» – и внутренности портфеля – никаких рюкзаков… Поэтому чернильницу носили отдельно, в специальном мешочке, чтобы не пачкаться, мне тоже такой мать сшила из плотной ткани, а сверху он затягивался на шнурке, за который его удобно было носить. На партах были специальные места для этих чернильниц.
Был ещё пенал из дощечек, промокашка. Из лоскутков ткани сшивали перочистки с пуговкой посередине. 
Следы от множества чернильных клякс в тетради, царапины на школьной парте и дерево, растущее под окном нашего класса… Их тоже невозможно забыть. Автор принадлежит к тому поколению, которое чертило вручную поля в тетрадях, ело «на счастье» сирень с пятью лепестками. А ещё у нас варежки висели на резинке, просунутой через оба рукава пальто. А дома, в комнатах, мы строили шалаши из стульев и одеял. Наверное, Вы улыбаетесь, читая это? 
Вырастая и познавая себя, мы с удивлением обнаруживали однажды нечто новое в тех, кто сидел рядом с тобой за одной партой, выходил к одной классной доске. И оказывалось, что девчонка, которую ещё вчера ты нещадно таскал за косы на перемене, умеет то, что не умеет делать никто другой. И впервые замечаешь, какая она красивая!
Кем мы ни стали, каждый из нас всегда будет помнить улыбку и добрую строгость своей первой учительницы, ибо то, что вложили в нас эти люди, остаётся на всю жизнь! Сердцем и трудом своим они сумели показать нам, сорванцам, в чём настоящая радость жизни, большое счастье. Для наших педагогов учительское ремесло было не просто возможностью заработать деньги, оно было призванием. И все мы это чувствовали.
Большинство своих учителей мы любили, но, как и положено, в любой школе, всё же доставляли им массу хлопот и огорчений. Пожилых учителей мы побаивались.
Большинство из них – представители мужчин, и почти все – бывшие фронтовики. А с ними шутки плохи, при них «здóрово» не поозорничаешь. А вот с молодыми учительницами пытались даже кокетничать. И не ради оценок, а просто так, по-мужски! 
Готовя нас к жизни, наши учителя пытались нам показать, где белое – где чёрное, где свет – где тьма, где добро – где зло. Сейчас, спустя пять десятков лет, понимаешь, что они не старались изолировать нас от дурного.
Они воспитывали в нас сопротивление, если хотите, противостояние дурному. И ещё учили больше всего в жизни бояться равнодушия.
В раннем возрасте они заставили нас полюбить замечательного советского детского писателя Аркадия Голикова (Гайдара) чьи «Р.В.С.», «Военная тайна», «Судьба барабанщика», «Чук и Гек», «Тимур и его команда», «Дым в лесу» оказывали на нас влияние и учили быть честными, храбрыми и мужественными.
Я читал запоем всё подряд, но в основном прозу детских отечественных авторов и зарубежных. И много-много сказок разных народов. В те времена они широко издавались. Не только русские и украинские, но и армянские, казахские, таджикские…
В средних классах, благодаря учителям, все мы, безусловно, любили американского писателя Джека Лондона. Его «Белый клык» и «Сердца трёх» тянули нас к приключениям, учили мужеству, благородству, верности и храбрости. Блестящее влияние на нас оказывал и другой иностранец – английский писатель Роберт Льюис Стивенсон с его пиратскими романами «Остров сокровищ» и «Чёрная стрела». А потом были «Три мушкетёра» и «Граф Монте-Кристо» француза Дюма… Завидуя героям этих книг, мы мечтали о приключениях, дальних островах, не найденных кладах.

Результатом окончания в 1957 году четвёртого класса (в это время автор учился в СШ № 8 г. Черкесска) был табель успеваемости. В нём среди многочисленных оценок «отлично» была только одна единственная «четвёрка» по географии. Вручая мне Похвальную грамоту и книгу академика Обручева о краеведении, учительница Мария Михайловна Кучер (в 2009 г. она была ещё жива!) сказала: увлекайся географией, занимайся краеведением ...и тогда будешь отличником. В пятом классе  СШ № 8 вместо  Марии Михайловны у нас появились несколько преподавателей: Галина Ефимовна Борисенко (математик), Василий Яковлевич Пашков (немецкий язык),  Михаил Тихонович Очаковский (физрук)...
Отличник в старших классах из меня не получился. А вот краеведением увлёкся всерьёз и надолго. Конечно, не обошлось без случайностей. 
Классным руководителем в моём 5 классе  была преподаватель русского языка и литературы Нина Павловна Бордоносова. Чёрный тяжёлый пучок на затылке, гордая осанка тонкого девичьего тела, чуть насмешливый взгляд, резкий, высокий голос – это она. Как же она умела с нами разговаривать! Как интересно и страстно рассказывала она о писателях и поэтах – они оживали для нас, и уже совсем по-другому глотали и впитывали мы их строки, мысли.
А как она читала стихи Некрасова – мурашки по спине бегали. 
В апреле 1958 г. пионерам нашего пятого класса была доверена почётная миссия: мы должны были представлять школу на первомайской демонстрации с показательными спортивными упражнениями. А если точнее и понятнее – выступать на центральной площади города Черкесска перед представителями местной власти и общественности. 
Готовились целый месяц. В последний день апреля – проведение генеральной репетиции. И вот он наступил. Но в первой половине этого тёплого предпраздничного дня класс оказался не у дел. Занятия в школе не проводились: весь её личный состав был брошен на уборку школьной территории. Чтобы никому «не мозолить глаза», и чтобы не быть задействованными в массовом школьном мероприятии (мы ведь были в праздничных белых рубашках – С.Т.), я предложил одноклассникам до генеральной репетиции совершить экскурсию на «гору». В это время на восточной окраине Черкесска совершали тренировочные прыжки парашютисты местного аэроклуба. 
Полчаса ходу по улице Герцена, и мы – в районе аэродрома. Обойдя его с южной стороны, поднялись на крутой склон, прилегающий к аэродрому с востока.Как красив был цветущий Черкесск с высоты птичьего полёта! А на приземляющиеся разноцветные парашюты мы смотрели вообще с раскрытыми ртами. Но прошло время, и нужно было возвращаться назад. С горы спускались по территории цветущего сада, принадлежащего местному «Садкоопхозу». 
И надо же было такому случиться – кто-то из ребят, наверное, решил поинтересоваться, как готовятся к встрече первомайского праздника находящиеся в дупле дикие осы. За давностью лет подробностей не помню, но то, что осы встретили нас не с кавказским гостеприимством – это точно. Ох, и досталось же нам! Эти перепончатокрылые отстали от нас лишь только тогда, когда мы добежали и попрыгали в речку Абазинку. 
Последствия были ужасными. Так как все мы были искусаны осами и имели «ну очень неприглядный вид», то до репетиции и выступления на демонстрации дело не дошло. За срыв мероприятия наш классный руководитель Н. П. Бордоносова и директор школы Л. Х. Сидакова получили дисциплинарные взыскания, я же, как организатор «краеведческой вылазки», был удостоен по поведению годовой оценки «неуд» и отчислен из школы. Времена тогда были строгие.
Из пионеров же меня не исключили главным образом благодаря умелому заступничеству ст. пионервожатой Тамары Петровны Поповой. Сейчас я легко вспоминаю об этом. Но в те далёкие годы моё отчаяние было до предела! 
Невольно пришла мысль, что эти «несчастья» и «неприятности» происходили для того, чтобы было сейчас о чём писать.
Согласно установленным в те годы обычаям и традициям, отец сначала крепко выпорол меня как «Сидорову козу», а позже, всё же упросил директоров школ: Л. Х. Сидакову, чтобы школа № 8 повысила мне оценку по поведению на балл выше, а И. В. Баринова, чтобы он принял меня обратно в школу № 13. Четыре года назад здесь я окончил первый класс, после чего «по территориальной принадлежности» был переведён в СШ № 8. 
С большими трудностями, но возвращение в «родную» СШ № 13 осуществилось, чему, конечно же, был рад. Но отношение сверстников и учителей ко мне первое время было, не такое, какое хотелось бы иметь. Хотя понять их можно. Ведь за возглавленную экскурсию на аэродром и исключение из школы, автор целый год состоял на учёте в милиции и был причислен к трудновоспитуемым учащимся. Настоящий «хулиган»!
Средняя школа на тихой Первомайской улице дала мне семь лет учёбы. Воспоминания о них чаще других дум появляются в моей сегодняшней жизни. Школьные годы, запомнившиеся многими приключениями, вспоминаются часто, а вот служба в армии и институтские годы – не так. И я знаю почему. Потому что люди, окружавшие нас в том трудном возрасте, своим сердцем и трудом своим сумели показать нам, подросткам, настоящую радость, тепло заботы и упорство работы. В отличие от Антона Павловича Чехова, у которого в детстве почти не было детства, у нас оно было, хотя и не такое как у современных детей.
Не буду врать, были в то время в школьной среде и настоящие хулиганы: ребята-переростки, оставшиеся без отцов. Особенно много их появилось в школах города после расформирования спецшколы № 12. В 6-7 классах со мной учились ребята года на три старше, но после окончания 7 класса все они отсеялись: их заставили работать. Жившие в скудной нищете без настоящего присмотра, они сбегали с уроков, курили, сквернословили, воровали, пили спиртное, ходили с ножами, устраивали драки или побои «неугодным». И нас, пацанов, возрастом поменьше, они пытались «сломить», взять под свою зависимость и влияние. Некоторые попадали.
Ещё один характерный штрих. Большинство мальчишек в детстве пытались курить. Курение было как бы показателем «взрослости». «Смолили» вначале потихоньку (родители за эту забаву могли и по губам крепенько надавать; была такая угроза родительская: «Губы оборву!»), а потом, повзрослев, и в открытую. А «курева» настоящего-то не было! Приходилось перебиваться, чем попало. Даже – мхом. А это было и горько, и невкусно. Помню, к своему изумлению и к удовлетворению окружавших пацанов-старшеклассников, я не задохнулся, не закашлялся, когда из самокрутки втянул в себя немного дыма и выдохнул. Но курить не стал. Никогда!
Военные фильмы дали огромный толчок для рукоделия. Каждый мальчишка хотел стать обладателем чего-то похожего на пистолет – настоящего, стреляющего, а не просто жалкого деревянного макета какие устраивали их раньше. В городе началось повальное увлечение пистолетами – «поджигами» и почти каждый второй из переростков носил при себе «поджиг». Это что-то наподобие самодельного пистолета, его ещё называли «самопалом», в ствол которого со стороны дула насыпался порох или сера со спичек, иногда, вместо «пули», ещё и кусочек гвоздя, и всё это содержимое забивалось пыжом. Сбоку в стволе была маленькая дырочка, в которую подставляли горящую спичку. У более «крутых» ребят возле дырочки находилась спичка с тёркой от спичечной коробки. Огонь, попав в ствол, поджигал порох и происходил выстрел. 
Запретный плод сладок. Сделал себе «поджиг» и я. Но однажды обрубок гвоздя у меня вылетел не из ствола, а из того самого отверстия, где поджигался порох. «Поджиг» выстрелил в бок. Хорошо, что рядом не было никого из ребят. 
Опасными «игрушками» в детстве были ещё самодельные петарды. Их изготавливали из двух толстых болтов. Они «бахали» громко и резко. Их можно было делать и носить в кармане по несколько штук, но это были тяжёлые изделия.
Серьёзность и ответственность в обращении с боеприпасами почему-то всегда была у нас на высоте. Видимо эти чувства и были впитаны автором ещё с тех времён. – трёхкратная безопасность!
Самым важным из всего этого было главное условие – дома, даже ни под каким предлогом никогда нельзя было об этом говорить с родителями или хранить дома весь этот «арсенал». Всё хранилось в сараях или в «штабе» или каждый сам себе выбирал где-нибудь секретное место во дворе. На все расспросы родителей всегда необходимо было отвечать, что ты ничего не знаешь и ничего не видел. 
Что было, то было. С тех пор, и на всю жизнь, я зарёкся заниматься такими глупостями, хотя стрелять очень люблю. 
Говоря о людях, которые в стенах школы помогали нам – школьникам – встать на правильные жизненные рельсы, просто нельзя не упомянуть некоторых из них. 
Сергей Дмитриевич Коваленко (1904-2000) был преподавателем немецкого языка и классным руководителем того самого 6«б» класса СШ № 13 в который я попал. В те годы во многих школах города существовала традиция – снабжать учителей прозвищами или попросту – кличками. Основная масса учащихся их тоже имела. Лично автору дали кличу «Бюхер». Она происходила от немецкого слова «Buch», т. е. «книга» – видимо ребята заметили мою привязанность к книгам.
Но, спортивная худощавая фигура Коваленко сама по себе была столь завораживающей, что ему не понадобилось клички. Ученики между собой звали его просто – «Серёжа». 
«Серёжа» сразу взял меня под свою опеку, как «трудновоспитуемого»,  хотя первоначально взаимоотношения с ним были сложные. Уже не помню подробности, но как-то на уроке я своим поведением так его достал, что у него не выдержали нервы и он ринулся ко мне. Естественно, я не стал ждать последствий и ... выпрыгнул в окно первого этажа. Помню только, что в след за мной "летел" туфель преподавателя... Но потом всё нормализовалось и мы даже стали друзьями. До самого конца его жизни я поддерживал с ним контакт, и он всегда был рад нашей встрече.  Словно аккумулятор, С. Д. Коваленко зарядил меня на всю жизнь своей неутомимой энергией, стремлением к увлекательной жизни. Удивительно то, что он совсем не хотел уставать. Какой полной, разнообразной, богатой была жизнь нашего класса в конце 1950-х-начале 1960-х годов!
Во внеурочное время С. Д. Коваленко учил нас ручному труду: строгать и пилить, клеить цветные аппликации, писать лозунги мелом на кумаче, выпиливать, выжигать, переплетать книги, а также рисовать, фотографировать, маршировать в ногу и многим другим полезным в пионерской жизни вещам.
Моих одноклассников – Люду Войтенко, Надю Гребенюк, Тому Наролину, Валю Оськину, Валентина Мурашкина, Толю Крайковского, Сашу Марченко, Мишу Хлыстунова, Толю Колесникова, Сашу Стаценко, меня и др., – он втянул в интересный мир путешествий и познавательный мир исторического прошлого Черкесска. С ним мы пели песню «Взвейтесь кострами синие ночи», про картошку и юного барабанщика, разучивали множество туристских песен, разводили в школьном дворе кроликов и гусениц тутового шелкопряда. Всё это помогало ему «покорять» нас. 
А «покорялись» мы охотно. Какие туристские вечера, походы и соревнования затевал наш классный! 
Не было такого воскресного дня, который бы наш класс провёл врозь. Мы часто собирались в небольшой комнатке на первом этаже школы, где он учил нас выпиливать, выжигать, рисовать, фотографировать. А ещё мы упоённо слушали легенды о могучем племени джигитов-нартов, которыми правил седой красавец Эльбрус – старик с пламенным сердцем юноши. Мы искренне восхищались греческим храмом на горе Шоана, что возле города Карачаевска, радовались победе русского генерала Германа над армией турецкого сераскира Батал-паши.
А ещё мы регулярно выезжали в горы. Они всегда прекрасны, и их великолепие впервые стало понятно нам благодаря Сергею Дмитриевичу и работникам подшефного ЧЗХО. С «классным» мы участвовали в соревнованиях по туризму, переходили через Клухорский перевал в Сухуми, познакомились со многими достопримечательностями в Архызе, Теберде, Домбае, когда на территории государственного заповедника туристские походы не возбранялись, и ночевать можно было в деревянных приютах, построенных во многих горных ущельях. 
С тех пор моё сердце было отдано Черкесску, но душа отдыхала в горах Кавказа. С тех пор, каждый год, я с нетерпением ждал с ними свидания.
Под стать «классному» были и другие преподаватели школы, которые бережно держали в своих руках нашу судьбу и воспитывали нас, прежде всего, в духе любви к Родине.
Иван Васильевич Баринов… Хотя он и был директором, но школьную кличку имел: «Куцый». Так тогда было положено. Я долго не мог найти ей объяснения, и лишь, повзрослев, понял. Всё объяснялось просто. Иван Васильевич на фронте потерял три средних пальца правой руки. Мне кажется, что все те люди, кто имел контакт с И. В. Бариновым, а работал он во многих школах, так как его постоянно «кидали» туда, где было трудно», были счастливыми. 
И. В. Баринова я знал с детства. Он проживал неподалеку от нас – на углу улицы Щорса и переулка Зольный – в старой-старой хате. От нашего двора – четверть километра. Позже он построил хороший, по тем временам, кирпичный дом с южной стороны школьного сада СШ № 8. В школьном саду выращивали превосходный виноград, и не попробовать его в школьные каникулы или осенью нам было «просто невозможно», хотя сад и охранялся сторожем. Но всему есть мера, и постепенно виноград стал нам надоедать. А вот рядом со школьным садом, на приусадебном участке Ивана Васильевича росли груши. Как ни попробовать! И мы, пацаны, сильно не злоупотребляя, бывало, пробовали их на вкус. Но потом двор стала охранять большая овчарка, и «дегустация» была прекращена. 
Однажды, когда я перелазил в этот двор через забор в новых брюках (мать купила их всего лишь дня три назад), штакетина забора попала между холошей брюк и ногой. Этот миг я не заметил, и спрыгнул с забора. Только вместо прыжка вниз – полетел маятником по окружности. Конечно же, со всего маху ударился головой о забор. Очнулся, вися вниз головой на манжете брюк. Штакетина прорвала брюки, но манжет выдержал. В советские времена материал для брюк был крепким. Потом ребята еле-еле сняли меня с забора.
Если в четвёртом классе у меня была по географии четвёрка, то в 6-м и 7-м классах география стала моим любимым предметом. Как директор проводил уроки!
Всегда на одном дыхании и всегда интересно. На каждом уроке обязательно проводил какую-нибудь игру. Например, задавал маршрут, назначал кого-нибудь из нас капитаном парусного судна или командиром экспедиции, а затем велел совершить с этой командой «путь из пункта А в пункт Б». 
Мы знали все моря, заливы, многие малые острова и государства. О названиях столиц, больших пустынь, рек, озёр, горных хребтов и вершин – говорить нечего. Их знали наизусть почти все одноклассники. А не знать было невозможно. Каждый лично набирал себе команду, распределял обязанности между её членами, и проводил свою экспедицию по суше или по воде. И не однажды.
Потом Баринова перевели, кажется, в национальную школу, и после него школой руководили Анатолий Филиппович Остренко и Илья Андреевич Бойко. К своему великому стыду, и при их руководстве я успевал «отличиться» или попасть в ситуацию с приключениями.
Будучи ещё семиклассником, соизволил попасть «на директорский ковёр». В нашем классе некоторые мои одноклассники имели по два дневника. Дневник № 1, с двойками и «колами», дома не показывали родителям. Многие из них, как правило, даже семиклассного образования не имели. Поэтому к знаниям своих потомков относились очень ревниво. За неудовлетворительные оценки по предметам и поведению, за непослушание, как я упоминал выше, наши отцы лупили нас безбожно.
Это не имеет ничего общего с большими знаниями или умом взрослого, а только лишь с тем, что взрослый физически был сильнее и обладал большей властью. На самом деле всё сводилось к простой истине: делай то, что я говорю, либо будь готов к последствиям своего непослушания. И ничего тут не поделаешь. Мы это прекрасно знали, но на «подвиги» нас постоянно тянуло.
А кому охота была быть битым? Поэтому «двоечники» придумали дневник № 2. В нём стояли хорошие оценки, и его они показывали своим отцам. 
Эти «пятёрки» и «четвёрки», вместо «двоек», одноклассникам в дневник № 2 ставил…. автор этой книги. Наверное, Бог дал мне такой талант. Я свободно подделывал в дневнике № 2 подписи всех учителей, в том числе и директора школы, а в дневнике № 1 – подписи родителей. Дневники брал домой, где спокойно занимался «творческой» работой. Так сказать ради интереса и… дела. Никаких поборов с ребят не брал. 
Но однажды так увлёкся «работой», что не заметил, как стоящий за спиной отец, молча, наблюдал за моим «творчеством». Мало того, что он был «сознательный коммунист», но, как член общешкольного родительского комитета, был ещё в хороших отношениях с Бариновым. Не знаю, что сблизило их имеющих разные профессии. Скорее всего, то, что оба были фронтовиками. 
Отец забрал у меня все дневники и на следующий день вместе со мной пошёл в школу. И надо же такому случиться, как только подошли к школе, а тут – Иван Васильевич у ворот стоит. Отец всё ему рассказал. В качестве доказательства предъявил «конфискованные» дневники, а затем пошёл на свой завод. 
Баринов же крепко взял меня своими двумя «куцыми» пальцами за ухо и повёл в свой кабинет на «воспитание». Через весь школьный двор и по коридору школы – на виду у всех! Представляете, какой позор?! И ухо не отпускал. В директорском кабинете заставил меня продемонстрировать «своё мастерство». Помню только одно, что он очень хохотал, когда при нём я ловко подделал его подпись…  Так в нашем классе завершилась «эпоха» с двумя дневниками. После разоблачения был проведён классный час с присутствием многих учителей, а после него многие мои одноклассники получили дополнительное воспитание и от своих родителей. Как всегда, через задницу. Даже впечатлениями потом делились. Кому сколько досталось.   Помню ещё один свой грешок в 6-м классе.  Как-то заседание школьного педагогического совета проходило в помещении кабинета физики. На нём присутствовал и я, но  ... сидя в запертом шкафу, куда меня спрятали одноклассники для приобретения "секретных" сведений об учащихся нашего класса, чья судьба решалась на педсовете.
А в конце 7-го класса нас обуяла мода на особой конструкции ручки. По удобству они предшествовали шариковым ручкам, которые впервые появились у нас в 8 классе. Это были железные трубочки, с двух сторон заткнутые железными пробочками. В одной из этих пробочек был смонтирован обычный держатель для перьев, в другую вставлялся огрызок простого карандаша, отечественного «Конструктора» или пижонского жёлтого чехословацкого Koh-i-Noor, неведомым промыслом иногда попадавшего в отдел канцелярских товаров нашего «КаГИЗ» (в Москве его можно было приобрести в спецмагазинах для художников и чертёжников). В нерабочем состоянии пробочки затыкались пером и карандашом внутрь трубочки, так что можно было небрежно сунуть её в карман или бросить без всякого опасения в портфель. В случае надобности соответствующая пробочка переворачивалась, возникало обычное орудие для письма или даже небольшого рисования.
Но самое главное, у ручек-трубочек было ещё одно высоко ценившееся в нашем кругу потребительское качество: если вынуть обе затычки, оставшуюся сквозную трубочку можно было использовать для плевания жеваной промокашкой.
Надо ли упоминать, что руководство школы вело с проклятыми трубочками войну на истребление? И что мы постоянно плевали сквозь эти трубочки? Так что мода на них – официальное торговое название было, если не ошибаюсь, «ручка-карандаш складная» - была вполне объяснимой.
Я не относился к отличникам, но почему-то сидел за первой партой вместе с Томой Наролиной. Существовало неписаное правило, по которому на плевок можно было отвечать плевком, но не затрещиной. Я плевал без промаха. Мои «мишени», в свою очередь, при любом возможном случае – например, когда я на каком-нибудь не «серьёзном» уроке вдохновенно что-нибудь рассказывал – плевали в меня и тоже попадали. Несмотря на противные ощущения от мокрой бумаги, это было довольно мирное переплевывание.
В школе у нас иногда уроки отменяли. По разным причинам. Но чаще не отменяли, а всё же заменяли – и тогда приходил свободный учитель, который проводил свой урок. В тот день пришёл Давид Григорьевич Вивчарь, преподававший историю. Так вот, как сейчас помню, речь тогда шла о набегах Золотой Орды на Киевскую Русь.
Наверное, в те минуты мною вертел бес, если таковой в жизни есть. И то ли воинственные истории борьбы со степняками меня воодушевили, то ли я просто потерял на какое-то время рассудок. Во всяком случае, как говорит в боевиках любимый всеми Брюс Уиллис, ничего личного не было в моём поступке: к преподавателю-фронтовику мы относились с ровным уважением – он был весёлым человеком и, как нам казалось, не слишком строгим.
У доски отвечал Юрка Остроухов, который на предыдущем уроке чуть не попал мне в рот, когда у доски был я. Вынув из-под парты кулак с зажатой в нём трубочкой, я поднёс его ко рту, будто опершись подбородком на руку и проявляя свой большой интерес к бедам русских князей. Чтобы дополнить ответ Юрия, «вычерпнувшего» из себя все свои познания, Вивчарь повернулся к доске и стал рисовать мелом направления набегов неразумных хазар.
Старательные девчонки следили за уроком по учебнику со штрихованными изображениями кочевников, нестарательные расплетали и заплетали перекинутые на грудь косы. Двоечники на задних партах тихо дрались, остальные играли в «морской бой» или рисовали чёртиков в тетрадках. В целом царила обычная школьная симуляция порядка.
Юрка был открыт для «снайперского выстрела». И я плюнул… В этот момент моя рука съехала с наклонного края парты, «прицел сбился», и мокрый бумажный «снаряд» угодил в седой затылок Давида Григорьевича.

Не поворачиваясь, он занёс руку к затылку и сбросил «мерзкий снаряд». Я приготовился ко всему. Класс, конечно, всё это видел и ждал продолжения кошмара.

Историк повернулся, усмехнулся. Мне показалось, что его голубые глаза смотрели не в класс, а прямо в мои глаза. «Твердохлебов, иди к доске, – сказал он, – перескажи краткое содержание сегодняшнего урока».

От доски я увидел, что возвратившийся на своё место Юрка уже готовится к плевку. Он не мог не использовать такой случай. Промокашка, склеенная его слюной, не замедлила прилететь прямо в мой лоб. Потом ещё и ещё. Я стоял под градом плевков. «Стреляли» многие, и мне, рассказывая про набеги, пришлось даже отмахиваться руками.

Избавлением стал прогремевший школьный звонок. Когда Вивчарь заполнял классный журнал, я, топчась рядом со столом, еле слышно бормоча, попросил у него прощения. Он выразительно посмотрел в мои глаза и сказал: «Хорошо, что сам не отворачивался и не жаловался…Давай…» Он протянул руку, и я отдал трубку.

А года через два, когда мне пришлось побывать у него в гостях (частный дом Давида Григорьевича располагался почти напротив нынешнего здания МВД КЧР), он вернул мне эту чёртову трубку. Она долго валялась в ящике моего письменного стола, напоминая о том позорном поступке, а потом куда-то делась.
Если под влиянием И. В. Баринова и С. Д. Коваленко я начал увлекаться географией, краеведением, рисованием, фотографией и туризмом, то не без помощи Валентина Федоровича Швецова – спортом, и особенно волейболом.
Эти увлечения в будущем уберегли меня от другого, менее рационального расхода своего свободного времени, спасли от возможности и соблазна чрезмерного употребления горячительными напитками («Ребята, не могу, у меня сегодня тренировка») и то, что никогда не курил, – это тоже, считаю, заслуга именно спорта. И за это ещё раз спасибо родной СШ № 13, низкий земной поклон её педагогам!
Имена учителей, которые учили меня, остались в моей памяти на всю жизнь. Географы Валентина Тарасовна Ерёменко и Лилия Сергеевна Тарасова, ст. пионервожатая Раиса Васильевна Воропинова, историки Нина Александровна Малова-Орлова, Давид Григорьевич Вивчарь, Руслан Николаевич Шпилевой, Илья Андреевич Бойко (он был и директором школы), химик Полина Ивановна Рыбинцева, физик Фёдор Степанович Гончаров, математики Александр Семёнович Карамышев и Анна Кирилловна Кушнарёва, литераторы Капитолина Александровна Деринг, Любовь Фёдоровна Абакумцева и Тамара Фёдоровна Грищенко, преподаватель иностранного языка Римма Сафраиловна Сакиева, физкультуры – Валентин Фёдорович Швецов и Алексей Тимофеевич Чернов, рисования и черчения – Николай Иванович Курило...
Под стать им были и другие учителя школы: Иван Васильевич Фролов, Мария Ермолаевна Калмыкова, Надежда Ивановна Чеснокова, Галина Николаевна Кравцова, Иван Васильевич Грищенко, Екатерина Максимовна Чернышова, Людмила Дмитриевна Судоплатова, Алексей Тимофеевич Онищенко, Нина Никитична Булдыгина, Раиса Павловна Корчагина, Анатолий Филиппович Остренко, Андрей Андреевич Евстафьев, И. И. Захватаев, П. С. Перебейнос, Н. И. Рысич, Л. Ф. Василенко, Л. А. Глущенко, Л. Г. Мартиросова, С. Д. Степанков, Г. И. и Г. Н. Сорокины, Г. В. Павленко… 
Невозможно перечислить имена всех тех, о ком выпускники с благодарностью вспоминают всю свою жизнь. 
Позже директорами школы были Л. Д. Судоплатова, А. Т. Онищенко, Э. М. Копцых, О. В. Новохатская, Н. Рыжов и др.
Преподаватели того времени были профессионалами высокого класса. Некоторые из них были даже дворянского происхождения. Одевались они всегда безукоризненно, особенно женщины.
Русскому языку и литературе меня обучали Л. Ф. Абакумцева (6-7 классы), К. А. Деринг (8-9 классы) и Т. Ф. Грищенко (10-11 классы).
Я любил читать книги, но ленился учить наизусть «нудные» и длинные грамматические правила. Не любил и некоторых классиков. А эти три женщины всё время не позволяли мне «спокойно жить».
Писать сочинения, например, про Пушкина для меня считалось лёгким делом. Не знать стихи великого поэта – признак невменяемости или дебильности. 
«И днём и ночью кот учёный…» не забыл? Ну, молодец…А я был вполне вменяем и писал. И меня не ругали. Пушкин – «наше всё». Особенно я любил его стихи про осень. И хотя осень – образ старости, поэт любил её больше всех времён года. «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает последние листья с нагих своих ветвей…».
Можно только из исторического нашего времени восторгаться вдохновением Александра Сергеевича в обрамлении унылого пейзажа русского Нечерноземья, на фоне бушующей в России холеры.

Однажды К. А. Деринг заставила нас на уроке написать сочинение: «За что я люблю Добролюбова». Предполагалось, что мы своими словами изложим то, что прочитали в учебнике и слышали от учительницы, что будем следовать прямой и определённой дорогой и не допустим никакой отсебятины, никаких вольностей. Но как сказала (гораздо позже) Галка Галкина (кто помнит журнал «Юность»?): «Если нельзя, но очень хочется, то можно». Ну почему мне должна нравиться статья «Луч света в тёмном царстве» умершего в 1861 году 25-летнего Добролюбова? 
Сочинение я написал. Но в нём подробно объяснил, почему я …мне не нравится труд Добролюбова. Сейчас понимаю: был неправ. Наверное, даже нахален. Но я, честно признался. А кривить душой не хотел. Моё сочинение учительница зачитала всему классу и поставила …«отлично».
Недавно читал строки Н.А. Добролюбова из его «Дневника писателя»: "Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, — у них характер в этом смысле как у всех, — а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут.»
Это написано более 155 лет назад, а оказалось актуальным и ныне!
Красивая и обаятельная женщина «дворянского происхождения» Капитолина Александровна Деринг когда-то была моей соседкой на ул. Первомайской, где мои родители снимали комнату неподалеку от СШ № 13. Мужа она потеряла на войне, взрослый сын жил в другом городе, а она жила со своими престарелыми родителями в небольшой хате. Хаты той уже нет. Её снесли, когда соединили улицу Фрунзе с улицей Первомайской. Чувствуя любовь и заботу со стороны соседей, я целыми днями «пропадал» в их дворе. 
У моих родителей книжек не было. Кроме «численника» – помнит ли кто-нибудь смысл этого слова? Помню, задолго до школы вместе с отцом ходил в библиотеку завода «Молот», где брал домой первые книжки. Читать я не мог, а только рассматривал картинки. 
Когда мне было около шести лет, Капитолина Александровна научила меня читать. Правда, потом, она ругала себя, за то, что это сделала. «Я не ожидала от тебя такой прыти. Рассчитывала изучить только алфавит, а ты стал газеты читать» – сказала она. 
Действительно, ещё до школы я уже бегло читал вслух газеты сидящим на лавочке безграмотным старикам – естественно, они хвалили меня, и мне это нравилось.

Но потом наступил второй момент: в первом классе я чуть не сошёл с ума. Представляете, каково было мне, бегло читающему газеты, сидеть за партой с теми, кто только учил буквы алфавита и читал по слогам?! Стыдно вспоминать, но, от безделья, хулиганил. То косы девчонок к парте привязывал, то лягушку в портфель подсовывал, то …

Однажды «Капочка» вошла в класс и после небольшой паузы стала читать наизусть «Медного всадника». Закончив, она сказала, что объяснять ничего не будет. Кто сможет – поймёт и сам. 
А нашим девчонкам она старалась привить хорошие манеры. Например, она говорила им: «Вы должны быть интеллигентными девочками, поэтому, когда садитесь, не бойтесь помять юбку, не надевайте её на стул, а аккуратно подгибайте под коленки».
Чтобы сбежать от проблем частного дома, основная масса школьников к сочинениям готовились в областной «читалке». Здесь же заодно мальчики знакомились с девочками и наоборот. Никто, конечно, не поверит, что у 16-17 летних парней не было юношеских любовных увлечений, свиданий и провожаний. Конечно, всё это у нас было! Этому способствовала сама атмосфера Черкесска, его особая аура. Ведь Черкесск – это особый южный город: по тем временам уютный, очень зелёный, с крутыми спусками к Кубани, с весёлыми и любвеобильными, темпераментными, по южному, жителями.
Что творилось в городе в весенние майские дни, когда цвела акация, и сводил с ума дурманящий аромат сирени! Какие там уроки, какие там тренировки, когда ты с огромным нетерпением ждёшь после занятий в школе встречи со своей подругой, чтобы пойти с ней или одноклассниками в кино или в библиотеку, прогуляться по Зелёному острову.
Тамара Фёдоровна Грищенко преподавала литературу в старших классах. 
Когда она читала классу отрывки из рассказа М. Горького «Старуха Изергиль», девчонки, кто - затаив дыхание, кто - приоткрыв от возбуждения рот, слушали историю любовных похождений темпераментной молдаванки. А мы, мальчишки, хоть и посматривавшие с интересом на уже оформившиеся женские контуры своих быстро созревавших ровесниц, оставались ещё настоящими телятами: где нам было оценить жаркие молдавские страсти? Мы болтали между собой, да исподтишка дёргали соседок за волосы, отвлекая их от сладких литературных грёз. В те годы нам было не до девчонок. Что же касается поступка Данко, то все мы мальчишки безоговорочно поддерживало героя, считая, что это круто - отдать сердце за народ свой. Хоть и страшно, конечно, но здорово! Всё это уже история, седая древность и пыль многолетий.
Тамара Фёдоровна часто рекомендовала нам посетить кинотеатр, а после просмотра фильма давала потрясающе нестандартные темы сочинений. Сочинения на «свободную тему» стали моим «излюбленным коньком». Думаете, что хотел удивить одноклассников, или обратить на себя их внимание? Не знаю. Но мне нравилось. Иногда Тамара Федоровна читала мои сочинения или выдержки из них всему классу. Да как читала! После этого хотелось ещё писать.
Сейчас понимаю: она научила меня ощущать слово, потому что оно имеет вес, цвет, наверное, даже и запах. С возрастом я понял, что слово может быть невесомым и тяжёлым, скользким и шероховатым, тёплым, горячим и холодным.
Причём, одно и то же слово в окружении разных слов получалось разное.
А ещё я сделал для себя вывод, что, оказывается, в мире существуют параллельно друг другу два русских языка – разговорный и литературный. Гораздо позже пришло понимание, что ещё есть много разновидностей вроде бы одного и того же языка – командный, жаргонный и специальный понятный только людям одной профессии. Я очень благодарен своим литераторам за неформальный подход к обучению и за то, что именно им удалось на уроках так глубоко и главное – в очень нужное время дать нам эти знания и в дальнейшей своей жизни я много раз вспоминал их добрым словом в своих мыслях. 
Хорошие они были учителя, очень жаль только, что понимание и прояснение этого всего наступило в голове намного позже. А тогда всё это казалось нашими повседневными буднями. Кто знает – может быть именно они тогда «открыли мой будущий литературный талант» и именно здесь необходимо искать начало моих будущих писательских успехов, которые пригодились в школе, армии и гражданке для написания заметок в стенгазету? Многие мои сочинения учителя заботливо собирали, и они хранились у них в школьном шкафу. Сейчас бы я многое отдал за те листочки и тетрадки с моими первыми сочинениями, чтобы вновь взглянуть на них и вспомнить всё что было. Но года идут, идут…, и ничего нельзя вернуть обратно.
Освоив некоторые азы литературного «коня» с помощью учителей (трижды спасибо им за это!), исписав горы бумаги, позже я пробил ту «великую редакторскую стену», которая встаёт перед каждым начинающим автором, и начал печататься в газетах. Потом отважился и на книги. Хоть и в соавторстве, но всё же приятно. Теперь же автором являюсь только я, и за всё отвечаю лично.
В августе 1959 г. автор впервые в жизни летал на самолёте. Это был ЯК-18А, на котором лётчики «покатали» меня и других мальчишек нашей школы в День авиации над Черкесском.
Школьная жизнь будет не полной, если не рассказать о сборе металлического и цветного лома. На предприятиях, стройках, в частных дворах и пустырях «железа» всегда валялось в избытке. Пунктов приёма металлолома не было, как сейчас на каждом шагу. Принимали только от организаций и по специальным бланкам, деньги перечислялись только в безналичном варианте на счёт организаций. Поэтому его никто не собирал, и оно валялось везде никому не нужное. 
Мы, местные школьники, собирали металлолом почему-то всегда осенью и Черкесск во время тех «набегов» и «вылазок» часто охватывала паника. На предприятиях (их территории тогда не были полностью огорожены – С.Т.) брались под бдительный контроль металлические ворота, канализационные люки, чугунные ограды и прочий металлолом. Не отставали и частники. Особенно женщины. Они брали под круглосуточную охрану все медные тазы, алюминиевые кастрюли и раскладушки, чугунные утюги.
Как только объявляли сбор металлолома – мы за несколько дней натаскивали его огромную кучу. На пустыре, за зданием школы, она ещё долго была видна во время уроков из окна. Эта куча ржавого железа, никому сто лет не нужная, сиротливо мокла под дождём, а потом стояла покрытая снегом и видимо создавала проблему и самому руководству школы. Но нам тогда говорили замечательные речи о необходимости бережливо относиться ко всему этому – железу и макулатуре, что это нужно нашей стране и долг пионеров и октябрят помогать ей. Верилось в это как-то с трудом, ведь если стране так срочно необходим металлолом, то почему его так много везде валяется? Почему руководство школы по-хозяйски не возьмёт большую машину на подшефном заводе и не отвезёт его? Куда потом его девали, мы не знали, но очень долго рассуждали между собой, что же из нашей кучи металла можно сделать – самолёт, пароход, автомобиль или танк. 
В 7-м классе мы, представители сильного пола человечества, впервые в жизни попали на школьный тематический вечер, после которого были танцы. В моде тогда были «буржуазные танцы» танго и вальс, чуждые когда-то молодой Советской власти. Если кадетов-суворовцев учили на вечерах танцевать парами па-де-катр и па-де-патинер, то гражданская пацанва могла только неловко топтаться на месте.
Но, главное в этих танцах было то, что по ходу их исполнения, вернее топтания, была необходимость держать партнёршу за руку и даже (страшно подумать!) за талию. Две половинки человеческого рода впервые касались друг друга. Под рукой мальчишки – трепещущий изгиб девичьей фигурки. Он манил и обжигал каким-то неведомым чувством – прекрасным и светлым… И это прилюдно, на глазах у всего честнόго народа!
В сегодняшних танцах под девизом «Танцуют все!» и не поймёшь, кто с кем танцует. А жаль! Лишают себя сегодняшние юноши и девушки чего-то таинственно-прекрасного, нежного и благородного.
Среда, 12 апреля 1961 года… Я хорошо помню тот день, в который свершилось поистине историческое событие в жизни всего человечества! На Черкесск с утра обрушился обложной дождь. В моём 8 классе на четвёртом уроке вдалбливал в наши головы историю. И вдруг в класс, на чужой урок, забегает наш классный руководитель С. Д. Коваленко. Размахивая руками, срывающим голосом он кричал: «В Космосе наш человек – Юрий Гагарин!» .Потом, успокоившись, добавил: «По радио только что передали, что он облетел на ракете Землю». Новость была неожиданной, необычной, но мы в неё сразу же поверили. Всё шло к тому, последние запуски тяжёлых спутников говорили о том, что до полёта человека в космос оставалось немного времени. Но чтоб вот так сразу! Что было! 
Когда после занятий я пришёл домой (это было где-то часов в 12 дня) по радио Левитан передавал подробности запуска ракеты.
У всех на устах было только одно имя: Юрий Гагарин – советский майор. Он – символ эпохи, пример для подражания, обожествлённая личность.
На улицах Европы, Азии, Африки собирались стихийные митинги, люди танцевали, пели. И лишь в Америке праздником не пахло. Тогда соревнование двух систем (социалистической и империалистической) шло на всех уровнях. Даже в спорте. Во всём мире следили за поистине космическими прыжками в высоту американского прыгуна Джона Томаса, основным соперником которого был наш спортсмен Валерий Брумель. С восхищением воспринимались победы нашего штангиста Юрия Власова над американским тяжелоатлетом Паулем Андерсеном, огорчались поражением советских хоккеистов на Олимпиаде в Скво-Вэлли в финальном матче с американцами, прониклись уважением к американским морякам, которые в Тихом океане нашли и спасли четверых наших солдат, дрейфовавших 49 дней: Зиганшина, Поплавского, Крючкова, Федотова.
А по истечении нескольких дней многие из нас стали комсомольцами. 
Это были те времена, когда весь советский народ «под мудрым руководством нашей партии в лице Н. С. Хрущёва» занимался двумя важнейшими проблемами: выращиванием, где только можно, кукурузы и «созданием ракетного щита Родины».
В комсомол меня приняли в конце апреля 1961 года. Это был «гагаринский набор». В школе меня принимали члены комитета во главе с Серёжей Решетниковым (он был на три года старше меня, а потом стал офицером СА).
Черкесский горком комсомола находился тогда в западном крыле Дома Советов. Первым секретарём был Рема Татаршао, а вторым – Люба Сумнительнова.
В 9 классе автор снова «отличался». Взрослея на глазах, мы уже не были пай-мальчиками. Если у учителя не хватало характера, то мы хорошо чувствовали это и не упускали случая что-нибудь подстроить. Зато опытные строгие учителя легко справлялись с озорниками. Когда Анна Кирилловна Кушнарёва, математичка 9-го класса, входила в класс и слышала шум, она сразу же определяла зачинщиков: «Такой-то, такой-то, такой-то – встать! Вон из класса!». С Анной Кирилловной неприятный инцидент произошёл и у меня. Математика у нас была почему-то после физкультуры. Классное помещение у нас на замок не закрывалось, поэтому книжки и тетради мы оставляли в портфелях (папках). Как правило после физкультуры происходила задержка: пока переоденемся, пока умоемся… Когда мы, ребята подходили к классу, он был изнутри заперт – переодевались девчата. Потом приходила «Кушнариха» (клички, наверное, как и во всех школах, в те времена имели все учителя, да и большинство учащихся) и мы вместе с ней заходили в класс. После приветствия – доставали свои учебники и тетради. На это уходило драгоценное для учителя время (теперь-то я это знаю!), поэтому Анна Кирилловна стала ставить двойки тем ребятам, у кого столы были пустые. То есть книги должны были к началу урока лежать на столе. С одной стороны – правильно, с другой – приходишь с физкультуры, а учебника нет, кто-то из чужаков в не закрывающемся классе его похитил. И тогда я предложил, давайте все вместе оставим столы пустыми. Всем же она «пары» не поставит?! Так думал я, но не учитель. Кушнарёва сразу раскусила наш заговор, и не долго думая, поставила в журнал «двойки»… активистам класса. В их число попал и я, как комсорг класса. В классе стало тихо-тихо. Такого поступка от математички никто не ожидал. И тогда я молча встал со своего места, притом без её разрешения (в чём был неправ), и пошёл к директору школу, где объяснил ему всю сложившуюся ситуацию. На педагогическом совете ей здорово влетело, меня же она в отместку за «донос» на уроках не стала спрашивать, а так как последней оценкой была «двойка»,  по итогам первого полугодия в моём табеле успеваемости по геометрии появился «неуд». Когда перед зимними каникулами директор зачитывал приказ, в котором я значился как неуспевающий с «двойкой», зал ахнул. А директор продолжил: «Между прочим, по остальным предметам у Твердохлебова только «пятёрки» и «четвёрки»…
Всё это было давно. С Анной Кирилловной я помирился и дружил с ней до самой её смерти, а с её сыном Виктором (он был на 4 года старше и вырос без отца – С.Т.) находился «в тесном рабочем контакте» во время работы на ЧЗХМ и ЧХПО.
В 10-м и 11-м классах алгебру, геометрию и тригонометрию нам преподавал бывший фронтовик Александр Семёнович Карамышев. С 1942 по 1946 год он воевал и служил в составе Артёмовской гв. стрелковой дивизии. До середины 1950-х он был директором мужской СШ № 8 г. Черкесска. А ещё он был мужем Веры Ивановны Карамышевой, директора СШ № 9. 
Сколько его знал, это был аристократичный, обаятельный, аккуратный во всём человек: во внешности, в словах, в манерах, хотя и имел школьную кличку «Плюшкин». Седой, худощавый, стройный и улыбчивый, он умел расположить, увлечь нас в мир формул, доказательств и решений. В общении, как и в преподавательской деятельности – человек обаятельный и открытый. Немногословность Карамышева, его некоторую отчужденность иногда воспринимали как холодность, но это только первое впечатление. На самом деле бывший фронтовик Александр Семёнович был очень внимательным, добрым и отзывчивым человеком. В этом убеждались все, кто когда-либо к нему обращался за помощью. Он старалась по мере возможности помочь всем, никого не оставлял без внимания, никогда не выпячивался, хотя имел серьёзные боевые награды, поэтому его так и уважали ветераны войны.
Сейчас, по истечении многих лет, очень сожалею о том, что после окончания школы очень мало с ним общался. Александр Семёнович очень хорошо знал город Черкесск и его людей!
Азы химии нам преподносила завуч Полина Ивановна Рыбинцева. Она пришла в школу в 1951 году в возрасте 30 лет, а затем, почти что столько же, была завучем школы, а после непродолжительного отдыха снова вернулась сюда.

Идеальный человек во всех отношениях. Таких учителей как она, на моём жизненном пути встречалось мало. Она хотела «вырастить» из меня будущего химика, советовала поступать в технологический вуз, но моё внутреннее «я» протестовало против «хмурого» предмета, которым я длительное время считал химию. 
А судьба распорядилась по-своему. Тогда я ещё не знал, что с химией будет связана значительная часть моей жизни. Изготовление цветных фотослайдов и чёрно-белых фотографий, служба в химической разведке танкового полка, 10 лет работы на ОАО «Черкесское химическое  производственное объединение им. З. С. Цахилова»…
Последний раз Полину Ивановну видел, когда ей было около 87 лет. Она осталась единственной из учивших меня учителей. Все остальные выбыли из Черкесска или ушли в мир иной. Встрече обрадовались оба. Но самым удивительным и приятным для меня было то, что она помнила и моё имя, и мою фамилию. А ведь прошло почти 45 лет после моего выпуска из школы!
Физику и астрономию нам преподавал Фёдор Степанович Гончаров (позже он стал директором СШ № 7 и трагически погиб – С.Т.), очень скромный, красивый человек. Как он знал физику! Ни один опыт никогда не срывался. Многие девчонки были влюблены – кто в физику, кто в «Степаныча». Физический кружок – был любимым местом нашего увлечения. В этом кабинете со мной произошла забавная история.
В школе была традиция – Новогодний бал готовит выпускной класс. Как человек умеющий рисовать, в этом деле я играл не последнюю роль, так как оформлять нужно было и сцену, и зал, и коридор. И вдруг оказалось, что я не смогу принять участия в этом бале. Дело в том, что бал проводился вечером 30 декабря, но утром этого же дня, вместе с кружковцами Дворца пионеров и школьников им. Ю. Гагарина я должен был уехать в Северную Осетию для съёмки документального кинофильма. Мои восемнадцать одноклассников были в шоке, но я, попрощавшись с ними перед уходом на зимние каникулы, пообещал до отъезда в Осетию свою «миссию» выполнить честно и добросовестно. Во второй половине дня я приходил в пустую школу и оформлял зал к празднику. 
Мои же одноклассники в это время были заняты другой проблемой: они делали себе маскарадные костюмы. Это тоже была традиция школы: все выпускники должны быть в маскарадных костюмах. Меня эта проблема не касалась, ибо моё присутствие на балу не планировалось. Однако утром 30 декабря выяснилось, что наш отъезд переносится на 31 декабря. Обрадовался, что могу присутствовать на балу, но, одновременно и огорчился, так как маскарадного костюма у меня не было, и в течение полудня мне его не сделать. 
Кто-то порекомендовал обратиться в ДК ЧЗХО. Всё лучшее, что было там, уже разобрали. Мне предложили лишь морскую тельняшку, шаровары запорожского казака, длиннющий кушак и рыжую бороду, закрученную как у артиста Юрия Яковлева в кинокомедии «Иван Васильевич меняет профессию». Но я был рад и этому «подарку». Подумав, решил своим одноклассникам преподнести приятный сюрприз. 
30 декабря, сразу же после обеда, взяв перед этим на временное пользование у девчонок и женщин, живших на моей улице, кольца, перстни, серьги, клипсы и цепочки, я пришёл в пустую школу. Кабинет физики (так как я был старостой физического кружка запасный ключ от кабинета у меня был) стал для меня временным пристанищем, где мне надо было загримироваться. На новогоднем балу я решил быть …пиратом. 
На тело надел морскую полосатую тельняшку и синие шаровары, на голову - красную косынку, подвязался кушаком, а левый глаз перевязал чёрной повязкой. На пальцы рук, шею и уши нацепил все «конфискованные» драгоценности, а все открытые участки тела разрисовал шариковой пастой. Получилось что-то вроде наколок. За дверью в это время уже началось движение: школа собиралась на бал. Готов был и я. Осталось прикрепить на груди № 13 школьной почты (на нём я нарисовал пиратскую эмблему - череп и кости), засунуть за пояс старинный пистолет, а за отвернутые голенища кирзовых сапог – большой пиратский нож и бутылку «рома», приклеить бороду. И тут нервная дрожь прошла по всему моему телу. Я забыл дома театральный клей. Взгляд скользнул по полкам кабинета, где на одной из них увидел клей «БФ-2». Раздумывать долго не стал и приклеил бороду этим клеем. Мельком глянул в зеркало – сам себя не узнал. Настоящий пират! 
Когда новогодний бал был в разгаре, я покинул своё «убежище» и появился «в обществе» выйдя через запасной вход на сцену. На ней оборудовал из верёвки виселицу, а затем стал рассматривать присутствующих в подзорную трубу, взятую из кабинета физики. Естественно все сразу же обратили на меня внимание. 
Дело было давно и подробности уже плохо помнятся, но самое главное – решил не разговаривать (по говору меня сразу же узнали бы), чтобы остаться инкогнито. Ну, а роль пирата я сыграл по-настоящему. «Отбивал» у ребят во время танцев их девчат. Если кто «возникал» - я за пистолет или нож. Кое-кому показывал на виселицу. Один кавалер, увидев наставленный на него деревянный пистолет, даже засмеялся и хотел меня проучить. Но не так всё просто было. Дело в том, что пистолет был заряжен… хлопушкой. И когда она хлопнула, он чуть сознание не потерял от неожиданности. Помню, как играл в зале «на интерес» с директором школы и завучем в игральные карты, помню, когда разыгрывалась новогодняя лотерея и на мой тринадцатый номер выпал выигрыш «бутылка шампанского» (везёт же дуракам!) – в зале возник шумок. Некоторые, наверное, позавидовали.
Короче говоря, все присутствующие считали, что под костюмом пирата скрывался вожатый-производственник из подшефного завода холодильного оборудования. Под конец бала намечалось вручение призов за лучшие новогодние костюмы. По залу стала ходить информация, что первое место надо присудить «гусару» (Люда Василенко, взяв напрокат костюм в драмтеатре, превосходно сыграла эту роль), второе – «пирату»… Когда я это услышал, то скромненько, по-английски, покинул зал и незаметно ушёл в кабинет физики. Быстренько переоделся (правда, борода что-то не отскочила), и когда все были в зале (я ещё услышал чей-то голос «Где, пират?»), быстро покинул школу. По дороге пытался отцепить бороду, но она опять что-то не поддавалась. Решил – разберусь дома, в темноте бороду всё равно никто не видит. Но дома опять ничего не вышло. Когда я пытался её оторвать, из глаз текли слёзы, на лице выступали капельки крови – трескалась кожа, но борода не отрывалась. Отец похихикивал, мать пыталась оказать практическую помощь, но безрезультатно. Пока я потихоньку отрывал свою рыжую бороду, мне пришлось с ней несколько дней ходить по Пятигорску, Кисловодску и Орджоникидзе. Если бы вы видели, с каким изумлением на меня смотрели некоторые прохожие. Что ни говори – в советские времена умели делать качественный клей «БФ-2»!
После демобилизации из армии, летом 1969-го, вместе с туристами Дворца пионеров и школьников я отдыхал на черноморском побережье в районе Туапсе. Как-то, завершив подводные киносъемки, мы по песчаному берегу моря возвращались в свой палаточный лагерь. Ребята шли впереди меня, а я – позади них. И вдруг в одном месте я увидел кучу крабов. Быстро захватив их в руки, я подбежал к мальчишкам и девчонкам и засунул им за воротник по крабу. Визг и возмущение было недолгим. Как разъярённые бычки, эта орава ринулась в погоню за мной, обещая прямо в одежде и обуви искупать в море. По песку было трудно бежать. Они догоняли. Я часто оглядывался и вдруг на ходу сбил с ног стоящую на пляже женщину. Оба упали на песок. Притом я ещё и на неё. После некоторого замешательства, стал извиняться и приподниматься. Но не тут-то было. Женские руки обняли меня и крепко прижимали к себе. Я вообще растерялся. И вдруг услышал знакомый голос: «Твердохлебов! Ты и тут не можешь не отличиться…». Поднимаю голову – Боже, мой! – Римма Сафроиловна Сакиева! Прекрасная женщина, она пришла в наш класс после окончания Кабардино-Балкарского госуниверситета и преподавала немецкий язык. Жаль только, что система обучения иностранным языкам в нашей стране была так построена, что отбивала всякую охоту к обучению. В 100 из 100 процентов мы знали железно, что учим никому не нужное. Где, когда нам мог понадобиться немецкий язык, если мы жили за железным занавесом. 
С Риммой Сафроиловной связан ещё один случай. Мой одноклассник, умный парень (он учился только на «пятёрки» и «четвёрки», был комсоргом класса), но как говорят в народе, «с дурной головой», буквально за месяц до последнего звонка, попал на скамью подсудимых. На суде Римма Сафроиловна (она была секретарём партийной организации школы) от имени руководства школы, которое её не уполномочивало, убедила юристов вынести постановление о взятии его на поруки. К однокласснику фортуна повернулась лицом, а Сакиева пострадала и вскоре переехала в Армавир, где преподавала в местном вузе.
Директор школы, преподававший историю, Илья Андреевич Бойко тоже был из бывших фронтовиков. Тихий, спокойный человек, он иногда посещал местный рынок, где подальше от школы и посторонних глаз иногда употреблял спиртное. Однажды, летом, когда были каникулы, и стояла жара, он не рассчитал норму вина (водку тогда не пили) и его так развезло, что ему пришлось … прилечь у забора. А тут я, «сволочь непорядочная», с фотоаппаратом проходил… Когда однокласснику Кольке Сухареву директор подписал не такую, какую нужно, характеристику для поступления в высшее военное училище (Коля учился очень хорошо, а вот в спортивном отношении себя не проявил), я зашёл к «дирику» в кабинет и, показав ту фотку, потребовал его (ну и наглец!) изменить своё решение. И он подписал нужную характеристику, где было отмечено, что у Николая в спортивных вопросах проблем нет. 
Моё поведение было мерзким, и за него я проклинал себя всю жизнь. Ума было ещё не достаточно, раз позволил себе так унизить бывшего фронтовика. Единственное оправдание, что хоть не зря: Коля стал достойным человеком! 
К сожалению, годы берут своё! Всех учителей, которые учили автора и до конца своей жизни проживали в Черкесске, уже нет в этом мире. На наших, с годами уже не столь частых, встречах, мы всегда отдавали должное их памяти. Ведь они не на словах, а на деле учили нас понимать и впитывать в себя вроде бы высокопарные слова и понятия, связанные с чувством долга, дружбы и товарищества, взаимной выручки и поддержки. Оказалось: многим из нас эти качества в жизни очень пригодились.
Нам в жизни паузы даются,Чтоб было время оглянуться.Подумать чтоб, куда спешили, Куда пришли и что забыли…Кто нас любил, кого любили…Кто нас простил, кого простили….С кем попрощаться, с кем остаться.И посмотреть со стороны:Кто был, а кто хотел казаться…
Мне тоже захотелось, при описании своей школы, хоть несколькими строчками написать «куда пришли» девчонки и мальчишки, с которыми учился. Захотелось узнать, кем же они, в конце концов, стали? Оказалось – затея эта невыполнима. Многие покинули Черкесск, и след их затерялся, некоторые умерли. Пытался найти через Интернет. Опять – неудача, тем более, что фамилии одноклассниц, доставшихся им после замужества, не знал. Иногда встречал «однополчан» (выпускников школы 1941-1948-х годов рождения), которых знал. Но получал от них очень скудные сведения. 
Непонятно – не то уж постарел очень сильно, не то из памяти выпал действительный облик многих – много разрушительных бед натворила долгая разлука. Бывало, встретишь иной раз «однокашника» с кем когда-то учился, смотришь на него: всё как прежде – и нос тот же, и губы остались такими же широкими и симпатичными, и плотная спина, – как говорят «таскай на ней – не перетаскаешь, и не надломишься», – а всё равно не то… 
И обращение не то, и встреча получалась не такой, какой представлял раньше. Разлука на десятилетия, то есть на продолжительное время, беспощадно действует не только на чуприны бывших закадычных друзей. Каждый из нас слушал в разлуке другие песни, топтал другие тропы. Встретишься, обнимешь по горскому обычаю, прикоснешься к лицу, пропахшим табаком, своего бывшего одноклассника, глянешь в глаза и видишь – не те глаза, и блеск не тот, и губы как будто опустились кончиками вниз. 
И невольно зашевелится что-то внутри от досады. Начинаешь винить за перемены не того самого страшного своего хозяина – ВРЕМЯ, а самого себя за то что зависишь от него и подчиняешься его злопамятной воле. 
После окончания школы, со всеми своими выпускниками 1964-го года автору пришлось встретиться всего один раз – в этот же год, 7 ноября. О других встречах, хотя после окончания школы и проживал в Черкесске, мне ничего не известно. На школьном Вечере встречи выпускников последний раз был в ноябре 1968 г., когда школа отмечала свой 30-летний юбилей со дня основания. Позже вообще ни разу не слышал, чтобы администрация школы такие вечера-встречи проводила. Одноклассники, проживавшие в других городах страны, поначалу, хоть и изредка, посещали мою квартиру, а потом всё затихло…
В выпускном классе нас было всего 19 человек: 8 ребят и 11 девушек. К сожалению, среди нас уже нет ушедших в мир иной Оли Олейниковой, Володи Абакумцева, Толи Головина, Толи Колесникова. 
А первой, 24 апреля 1964 года, ровно за месяц «до последнего звонка», из-за непростительной ошибки врачей допустивших перитонит (во время операции «забыли» вынуть кусок ваты – С.Т.), в возрасте 33 лет умерла наша «классная мама» Нина Александровна Малова-Орлова. Как же мы её любили! 
Прошло почти 46 лет. Перед самым переездом в Таганрог на улице Советской я вдруг увидел женщину, как говорят «один в один» похожую на Нину Александровну и оторопел. Вот только наша «классная» была моложе. Оказалось, что это была её дочь Люда. В 1964-м ей было около 5 лет. Как же тесна земля!
О других своих одноклассниках имею скудные сведения. Лишь с двумя из них имею контакт по Интернету в «Одноклассниках»: Людой Войтенко и Толей Стасевским. «Се-ля-ви!», как говорят французы.
Знаю, что в Москве проживает Раиса Захаровна Колесниченко (по мужу Холева, окончила МВТУ им. Баумана). Здесь же живут наши певуньи Люда Василенко (по мужу Теряева, она стала педагогом, работала в партийных органах) и Валентина Архиповна Оськина (врач), Виктор Алексеевич Чурилов (бывший гл. архитектор Нальчика, лауреат Государственной премии КБР) – тоже известная личность в Москве. Он член Союза архитекторов СССР и России, вице-президент Союза архитекторов России, заслуженный архитектор России, член-корреспондент Российской академии архитектуры и строительных наук.
Николай Андреевич Сухарев после окончания училища служил 6 лет на Бойконуре, потом два года в Азербайджане, а после окончания Академии, защитил кандидатскую диссертацию, дослужился до полковника и 25 лет преподавал на кафедре в Военной Академии г. Москвы дисциплины для иностранцев. Вместе с женой, тоже черкешанкой, воспитал дочь, которая подарила родителям внучку и внука.
Мой сосед по «парте», хотя в 11-м классе мы сидели попарно за столами, Анатолий Михайлович Стасевский, окончив военный вуз, прослужил в военной авиации, сейчас проживает в Ессентуках. Лиля Гостищева вышла замуж за старшеклассника из нашей школы Юру Махно (он окончил ракетное училище) и вместе с ним служила на южном космодроме «Байконур». Я видел Лилю после демобилизации, сейчас они живут под Ставрополем. 
Лиля… Ночью после выпускного вечера мы всем классом пошли на Зелёный остров. Рассвет принято встречать именно там. Шли, конечно, через городской сквер. А там, в самом центре одной из клумб, где ныне всё заасфальтировано, росли та-а-а-кие розы! И вот распрекрасной Лилии захотелось их понюхать. Нет-нет – не подумайте ничего плохого: не рвать, только понюхать. Пошёл с ней и я. А тут внезапно из тьмы возник силуэт сторожа. Попробуй, докажи ему, что у нас были добрые намерения. Мы – наутёк. То ли в страхе, то ли впопыхах, но Лиля потеряла в клумбе свою беленькую «выпускную» туфельку. Как Золушка из сказки. А в те времена белые дефицитные туфельки на высоком каблуке стоили дороговато… 
Пришлось мне (ведь с ней был я) по мокрой земле (вечером цветы поливались работниками городского коммунхоза), раздевшись до плавок (не в белой же рубашке и брюках), ползать в сплошной темноте среди колючих кустов (свет в это время в центре города уже выключили) и искать эту туфельку. Лильку, в тот момент, готов был если не скушать, то покусать – это точно! Всё бы ничего – только вот сторож всё время ходил с дробовиком поблизости. Охранял, чтобы выпускники школ не совершили варварский набег. И всё же туфельку ту я нашёл!!! Но это было только первое испытание… 
Ближе к рассвету, когда мы плавали по пруду на лодках, одна из наших «мадам» утопила весло. Выдав нам напрокат лодки, владелец в качестве залог взял у нас паспорта (так тогда было принято). Пришлось всем мальчишкам нырять в холодную тёмную воду и искать это «несчастное» весло. Минут пятнадцать ныряли, но нашли.
Света Агапова работала директором Тебердинской музыкальной школы. 
В Черкесске только проживают Люба Ляшенко (по мужу Мацуга, окончив экономический вуз, она работала в Карачаево-Черкесском облздравотделе), Люда Войтенко (по мужу Токарь, работник сферы торговли) и Вера Малышкина. 
Где Володя Полуян (он окончил вуз), Тома Жирова и Галя Наумова – не знаю. 
Выпускников 1960-х гг. в основном привлекали технические вузы. Кстати, старательные и способные представительницы женского пола в те времена создавали на приёмных экзаменах серьёзную конкуренцию представителям противоположного пола. Медалисты имели большие льготы.
Школьные годы… Как давно это было! Для поколения автора они были озорными, шаловливыми, но не злыми. Тогда мы жили не богато, но весело, интересно и дружно! Много разных приключений пришлось испытать и автору (на эту тему, наверное, можно написать отдельную книжонку). Чего не было, так это жестокости и мерзких издевательств над человеком. Не допускалась подлость и хамство! 
Тогда не было, чтобы несколько человек избивали ногами лежащего на земле одноклассника, а другие стояли рядом и весь «процесс» снимали на «фото» или «видео». 
То, что сейчас нынешней молодежи видится как трудности, тогда, для нас было обыденным делом. Почти все парни отдавали свой почётный долг Родине – трёхлетнюю службу в рядах Советской Армии. Потом была учёба в вузе или техникуме. Не учились только ленивые. 
Почтовые письма (ныне они ушли в небытие, их заменили мобильные телефоны, смартфоны и компьютер) всегда были для автора как бы формой существования. Радостной и тягостной. Напряжённой и нетерпеливой. Иногда надоедливой, иногда тоскливой. Но уж чего не было – это скуки и равнодушия. Даже и сейчас, если с внешним безразличием подхожу к почтовому ящику, у меня где-то внутри запевает невидимая струна: «Что день грядущий мне готовит?», что принесла очередная почта? 
А однажды, ещё в Черкесске, увидел незнакомую марку и незнакомый штемпель: «USA» – Америка! В недоумении вскрыл конверт и прочитал письмо (редакция сохранена – С.Т.):
У ТЕБЯ ЕСТЬ ДРУГ
Привет, Серёжа – одноклассник!            Благодарю, что помнишь тыКласс босоногих и бесстрашных,Класс бедноты и нищеты.Я тоже помню гвоздь с одёжкой, Ботинки мокрые насквозь,И кем-то маленький Серёжка,Избит, безжалостно, до слёз.Портфель, чернильница, тетрадки, И из газет черновики…Зимою мёрзлые початкиКидали мы в грузовики.А юность как волна катила:Имели шансов миллион, Но жизнь сурово молотилаИ «шелуху» бросала вон.Есть у Судьбы свои дорожки.Когда они сойдутся в круг – Тогда придёт к тебе, Серёжка, На помощь, очень верный Друг.Ты позови и Бог услышит.Проси прощенья и простит.Тогда ты станешь духом вышеИ сердцем крепким, как гранит.Увидишь путь прямой и верный, Хотя бы на закате дня… А если встретимся, наверно, Не сможешь ты узнать меня…
Твоя бывшая одноклассница Вера Яцентюк.16 мая 2001 года. Соединённые Штаты Америки.Город Денвер, штат Колорадо.
…В небе – огромный птичий клин. Покачиваясь от ветра, он медленно проходил серые тучи. И оттуда, сверху, раздавался грустный крик расставания с землёй, куда они непременно вернутся. Журавли улетали на юг. И неизвестно, чей путь дальше, чей труднее – людей или птиц…
Деревья роняли своё убранство Невозможно не слушать шорох листвы. Неподалеку хохочущие девчушки собирали клиновые листья – один к одному – пока не получился огненный букет. Даже глаза у встречных людей, наверное, становились ясными от этого октябрьского пламени… 
Унёс этот цвет и чистоту пламени с собой и я. Унёс надолго. На всю зиму. А может быть, на всю жизнь.
…В одну из декабрьских, длинных, ночей, я знаю, здесь, в Таганроге, приснится мне снова тот октябрь, «потому что давно в эту осень влюблён». Я буду мучиться оттого, что не успел насладиться той школьной жизнью. И приснится жёлтый берёзовый лист, упавший мне под ноги в школьном дворе, как непрошеная телеграмма осени…